Цузуки тихо засмеялся:
— Какой нетерпеливый.
Потянул «молнию» вниз, высвобождая отвердевшую, ноющую плоть.
— Потрясающий, — восторженно ахнул он, беззастенчиво разглядывая меня. — Я и представить не мог, насколько!
Первое движение желанных, долгожданных рук. И ещё, снова, опять…
Кровь бросилась в голову. Я судорожно, бездумно начал толкаться ему в ладонь, пытаясь дотянуться до пряжки его ремня, чтобы подарить ответные ласки, но руки срывались, а Цузуки, будто нарочно, не желал помогать, только улыбался. Вдруг уселся на пол передо мной, подобрав под себя ноги, и жарко приник ко мне губами, вбирая до основания. Обжигающая истома затопила остатки разума. Цепляясь за край стола, напрягая мышцы, я пытался сдержаться, продлить наслаждение, но реальность таяла, исчезала. И тело взорвалось, растекаясь океаном блаженства…
— Прости, — прошептал я, представляя, как сильно разочаровал его.
— За что? — мой любимый удивлённо посмотрел на меня. — Ночь не закончилась, и я не собираюсь уходить. Сегодня всё будет так, как тебе хочется.
Но я жаждал лишь одного: подарить ему безграничный океан, в волнах которого побывал сам.
Мы вместе остановились перед зеркалом в ванной.
— Здесь? — вполголоса спросил он.
— Да.
Я медленно стал раздевать его, разглядывая наше отражение. Рубашка соскользнула на пол, обнажая стройное тело. Я обвёл кончиками пальцев слегка выступающие рёбра и ключицы, тёмно-розовые ареолы сосков, впадинку пупка, коснулся алого янтаря на правом запястье. Мой, только мой…
Я целовал его, исследуя каждый миллиметр кожи, то слегка прикасаясь языком, то прикусывая. Он часто задышал, прикрывая глаза. Щёки покрылись румянцем.
Дорожка тёмных волос внизу живота исчезала под ремнём брюк, а дальше я угадывал очертания запретного, давно желанного… Замирая в предвкушении, скользнул рукой меж его бёдер и, ощутив налитую, упругую твёрдость, в два счёта избавил Асато от последнего мешающего предмета гардероба и с коротким выдохом прижался к его спине.
Я гладил его бёдра, целовал шею, и, наконец, не выдержав, стал тереться о ягодицы. Сначала осторожно, потом нетерпеливо. Не имея сил оторваться, самозабвенно гладил, сжимал, ласкал нас обоих. Чувствуя неотвратимое приближение вершины, развернул его лицом к себе и опустился на колени, собирая губами капли сочащегося пряно-сладкого нектара. Цузуки запрокинул голову, ослабевший, не имеющий возможности скрыть подступающий экстаз. Услышав его крик, я продержался совсем недолго. И тоже закричал, забыв весь мир.
Струи воды стекали по нашим разгорячённым телам. Я мог смотреть на него бесконечно, прикасаться, целовать… Готов был всю ночь продержать его здесь, мечтая о том, чтобы он никуда не уходил, навсегда оставшись со мной.
Вернувшись в гостиную, мы улеглись на диван. Лицом к лицу, как в прошлый раз. Я спрашивал Цузуки обо всём, что приходило в голову, и он не останавливал меня. Мне хотелось узнать его страхи, гнев, боль, мечты, надежды.
Он отвечал откровенно на все вопросы, к сожалению, не слушая предостережений о том, что его госпожа порой ведёт себя жестоко, и ей нельзя полностью доверять. Я пытался заставить Асато критически оценить поступки Эшфорд-сан, а он упрямо отвечал:
— Я многого не помню, но, клянусь, Лилиан-сама не такая! Я никогда не предам её.
Спорить было бесполезно.
— Ты любишь её?
— Лилиан-сама мне очень дорога. Я буду защищать её, даже освободившись от влияния Ока.
Я пытался выяснить, почему он так предан женщине, обманом привязавшей его к амулету, но не услышал удовлетворившего меня объяснения.
Тогда я спросил, был ли Асато влюблён в мужчину? Все замеченные мной признаки указывали на то, что последует утвердительный ответ.
Цузуки грустно улыбнулся:
— Полагаю, был кто-то, но я сейчас даже его лица не могу вызвать в памяти, не говоря об имени. Извини.
Увы, однажды он скажет то же самое обо мне, и если сильно не повезёт, это может случиться уже в следующее новолуние.
— Не печалься, — попытался успокоить меня Асато. — Даже обычные люди, не связанные магией Ока, забывают прошлое. Тебе ли не знать, что нет ничего вечного?
Я знал, и от этого болело сердце.
В конце концов, мы вернулись к моей истории, к подробностям того, как мы с Цузуки из моего мира перестали быть напарниками.
— Ты нравился ему, — сделал Асато неожиданный вывод.
— Думаешь? — встрепенулся я.
— Лишь предполагаю. Я на тебя запал практически сразу. Наверное, он тоже. Я сбежать пытался, поскольку понимал: ни о каких отношениях не может идти речи. Я связан магией Ока и способен за доли секунды испепелить любое живое существо, а ты — Бог Смерти, явившийся непонятно откуда и влюблённый в моего двойника. Что может случиться хорошего между нами? Ясное дело, ничего. Вот я и молчал. А твой напарник испугался, скорее всего, по иной причине. Думаю, у него не было на тот момент никакого опыта отношений, и его охватила паника от твоего признания и собственных, подспудно всколыхнувшихся влечений, в которых он не успел разобраться. Будь ты чуть более терпелив и чуть менее категоричен, у вас бы всё сложилось.
Я вздохнул, догадываясь, что Асато, возможно, прав.
— Но почему ты сегодня решил признаться? Ведь ничего не изменилось: я по-прежнему неизвестно откуда взявшийся синигами, а ты связан магией.
— В данный момент я защищён этим амулетом, — он указал на янтарь, — твоим барьером и сознанием моей госпожи. Лилиан-сама обещала прикрывать меня. Сегодня она будет сопротивляться воле Ока и не позволит тьме овладеть мной, хотя ей самой подобное причинит боль.
— И это ради того, чтобы мы встретились?!
— Ты же просил. А о моих чувствах она давно знает. Поэтому, Сейитиро-кун, не думай плохо о Лилиан-сама. Отчасти благодаря ей, я решил, что скажу тебе всю правду, и сколько нам будет позволено, столько времени мы и проведём вместе.
С этими словами он снова потянулся ко мне.
Я так боялся сорваться, совершить малейшую ошибку и одним махом перечеркнуть всё самое лучшее, случившееся между нами, но ничего подобного не произошло. В итоге я запомнил ту ночь пьянящей, восхитительной, не омрачённой ни единой мелочью. Правда, опять проспал мгновение, когда Цузуки покинул меня, и проклинал себя за то, что не догадался поставить будильник на пять утра. Однако теперь мои мысли, возвращаясь к нему, не причиняли боли, а дарили надежду и силы смотреть в будущее.
Комментарий к Глава 32. Гестор Согласно версии Аристобула, Александр Македонский не разрубил гордиев узел, а сумел решить задачу другим способом. Он освободил ярмо, вынув из переднего края дышла крюк (гестор), которым закреплялся яремный ремень.
====== Глава 33. Ускользающая разгадка ======
В половине одиннадцатого утра пришло сообщение от Ватари. Он написал, что ночью в Мэйфу прибыла душа убитого мужчины, забывшая о себе всё, включая имя. В прессе никаких сведений по поводу преступления пока не появлялось. Отличное настроение, с которым я явился в офис, мгновенно испортилось.
Принимая во внимание факт утраты жертвой памяти, единственной подозреваемой, по моему мнению, могла являться лишь Эшфорд-сан. Странным казалось другое: насколько я знал, леди предпочитала массовые убийства, устраивая пожары в общественных местах, а в этом конкретном случае погиб один человек. Впрочем, Эшфорд-сан иногда применяла Око и для избавления смертельно раненых от мучений. Взять, к примеру, Фудзивара Орито.
Значит, и последнее преступление — её рук дело? Если спросить напрямую, она не признается, конечно.
Неожиданно вспомнилось, что в первом мире вскоре после исчезновения Мураки по Европе прокатилась волна убийств, жертвы которых тоже теряли память. Цузуки тогда подозревал доктора и пытался организовать собственное расследование, пока ему не запретили этим заниматься. Возможно, Асато был недалёк от истины? А вдруг этот маньяк тоже нашёл способ стирать память и, пробравшись сюда, продолжил своё дело?