Меня колотило, но я не в состоянии был оторвать взгляда. Нож двинулся вниз, вырисовывая на коже Мураки извилистые линии. Кровь проступила рубиновыми каплями-бусинками. Они набухли, превратились в ручейки и побежали вниз, к пояснице, ягодицам, заструились по ногам, часто-часто застучали по широким листьям растущего рядом таро…
Мураки молчал. Его лицо стало бесстрастным, как в кабинете отца.
Саки с неподдельным любопытством следил за реакцией брата, продолжая с нажимом вонзать лезвие тому в спину. Я не мог дышать, не мог пошевелиться. Кадзутака, как и обещал, не издавал ни звука, черты его лица застыли, словно каменные.
— Что ж, признаю, ты стал сильнее, — Саки опустил нож. — Если, конечно, не принял лошадиную дозу обезболивающего. В любом случае, растёшь в моих глазах, Кадзу-тян! А давай попробуем что-то другое для разнообразия?
Он поднял с земли ветку и щёлкнул зажигалкой. Когда запылавшая древесина коснулась спины Кадзутаки, тот, не издав ни звука, рухнул на землю. Саки удовлетворённо оглядел брата, хмыкнул, затоптал ветку и, отшвырнув её в кусты, ушёл, будто ничего не случилось.
Ненависть, казалось, изжитая много лет назад, поднималась внутри, поступала к горлу, бурлила в венах. Я склонился над бесчувственным юношей и осторожно прикоснулся к его бледной щеке.
— Прости, — прошептал я, хоть он и не мог меня слышать. — Прости. Я что-нибудь придумаю.
Но я не представлял, что дальше делать. Я не мог излечить его раны или позвать кого-то на помощь, не обнаружив своего присутствия здесь. Впрочем, нет! Я мог вызвать врача.
Я собрался переместиться в дом и позвонить в больницу, но в этот миг Кадзутака очнулся. Шатаясь, встал, набросил на плечи измятую рубашку и двинулся в дом.
Стараясь не попадаться никому на глаза, поднялся в комнату и заперся там. Я телепортировался следом. Мыча от боли, Мураки включил прохладный душ на минимум, осторожно ополоснулся, медленно вытерся, не прикасаясь полотенцем к спине. Достал из ящика бинты, кое-как перевязал себя, переоделся в свежую рубашку, выпил обезболивающее.
В положенное время спустился к ужину, ничем не выказав своего состояния, а позже, как и было условлено, явился в лабораторию отца.
В спальню Кадзу-кун вернулся без десяти двенадцать. Совершенно невозмутимый. Не лицо, а бесчувственная маска. Он уже собрался ложиться, как вдруг в дверь комнаты постучали.
Кадзутака открыл и увидел на пороге Саки, держащего в руках ёмкость, наполненную подозрительной желтоватой субстанцией.
— Вали ко всем чертям, — поприветствовал своего мучителя Мураки.
— Но ведь у малышки спинка болит? Или я заблуждаюсь?
— Пошёл вон!
— Слушай, я нашёл в старых запасах деда одну мазь, — на удивление доброжелательно продолжал Саки. — На этикетке написано: «Заживляет любые раны. Основное действующее вещество: кровь экспериментального образца №КOI3-1918 в количестве 45,8%». Понятия не имею, чья это кровь, но давай попробуем? Вдруг срок годности этой самодельной фигни ещё не истёк?
— Лучше сдохну, чем от тебя помощь приму. Сказал — вали.
— Но я должен попробовать, — с неожиданной злобой зашипел вдруг Саки. — Мне интересно. Если не согласишься по доброй воле, я опять применю силу. Поверь, тебе не понравится!
Мураки попытался вытеснить Саки в коридор, но тот грубо схватил брата за грудки, с лёгкостью подтащил к постели, задрал на нём рубашку, размотал бинты, открыл банку и начал щедро намазывать кожу Мураки, не обращая внимания на летящие в свой адрес проклятия. Шрамы на спине Кадзутаки стали затягиваться с поразительной скоростью, даже следы от старых ран пропали, словно их стёрли ластиком.
«В присвоенном тебе номере, мой драгоценный, зашифрованы дата и место, где тебя нашли. «КOI» — Коива, «3-1918» — март 1918 года. Понял? Да ты не слышишь, конечно, — вспомнил я убаюкивающий голос Юкитаки-сан. — Жаль, что твою кровь нельзя выкачивать в неограниченных количествах, а то я бы без проблем стал бессмертным и вернул к жизни сына».
Откуда это воспоминание появилось в моей голове?! Неужели Юкитака-хакасе некогда говорил такое? А если говорил, то что имел в виду? Ведь его сын жив, и это отец Мураки! Мне просто всё приснилось. Сын Юкитаки-сан не умирал. Не умирал ведь? Или…
Мимолётная догадка ускользнула, так же быстро, как и возникла.
— Круто! — обрадовался вдруг Саки. — Теперь я точно знаю, как быстро убирать последствия наших с тобой «упражнений». Стало быть, вскоре я сделаю из тебя настоящего мужчину, иначе без моей помощи ты так и останешься до самой смерти нудной сопливой девчонкой, — внезапно он замер с поднятой рукой, а потом сунул банку под нос Мураки. — Осточертело. Дальше намазывайся сам.
И покинул комнату.
Издевательства продолжались. Саки не упускал ни единого шанса унизить брата или причинить ему боль. Или совмещал то и другое.
Как я понял, некогда Саки обманом или хитростью вынудил Кадзутаку участвовать с ним в тренировках по кендо. Наказания за проигрыш включали в себя либо пребывание в запертом помещении без пищи и воды в течение двадцати четырёх часов, либо нанесение телесных повреждений. Правда, в случае победы в поединке Мураки имел полное право отплатить брату той же монетой.
В додзё Кадзутака использовал все известные ему приёмы защиты и нападения. Он идеально применял как распространённые дебана-вадза, упреждающий атаку удар, хики-до, широко используемый в так называемом «бое гард», сандан-вадза, требующий необыкновенной ловкости и чёткости движений от нападающего, и весьма сложный для исполнения мэн-кириотоси-мэн. Мураки отлично владел кацуги-вадза, сбивающим с толку манёвром, чтобы застать оппонента врасплох, и техникой удара одной рукой, кататэ-вадза, что явно недоступно новичкам. Он реагировал молниеносно, его движения сливались воедино и делались на одном выдохе, он отвечал на удары своевременно, но всё равно не успевал. Опережая все контратаки Шидо, Кадзутака использовал его мельчайшие ошибки. И проигрывал.
Все техники одзи вадза или сикаке вадза — защиты или нападения — в любой момент времени и при любых обстоятельствах не действовали. Саки был не просто силён и быстр, его словно заговорили от неудач. Когда же очередная схватка была проиграна, Саки с омерзительной усмешкой сообщал брату, что если у того кишка тонка, то за наказанием он может не приходить, но тогда «более страшной кары» не избежит. Под упомянутой «карой» подразумевались некие неотвратимые унижения в школе перед лицом сверстников. Судя по всему, подобное происшествие однажды уже имело место. Подробностей мне узнать не удалось. Я понял лишь, что повторению истории Кадзутака предпочёл мучения за закрытыми дверями.
Позиция Мураки-сама по отношению к происходящему мне стала ясна в первый же день, как я появился тут. Глава семьи придерживался политики полного невмешательства, распространившейся, видимо, и на остальных обитателей дома. Обслуживающий персонал усердно имитировал отсутствие зрения, слуха и дара речи. Слуги, казалось, не замечали следов крови на тропинках в саду, на одежде Кадзутаки, на полу в спальне. Никого это словно не волновало. Послушные марионетки Мураки-сама напоминали знаменитую скульптуру трёх обезьян над входом в святилище Тосёгу.
Я презирал их всех, но в первую очередь себя за то, что даже спустя целую неделю наблюдения за этим кошмаром так и не смог придумать приемлемого выхода из ситуации.
Меня останавливала мысль о том, что я должен предотвратить более страшное злодеяние. Пока я только наблюдаю, события пойдут именно так, как должны. Но если я предприму хоть что-то, Саки тоже изменит линию поведения, и убийство родителей Мураки произойдёт в другой день. Возможно, намного раньше. И моя миссия провалится. Поэтому я не должен ничего менять. Не должен!
Но я не мог спокойно смотреть на то, как на моих глазах талантливый юноша с вдумчивыми и ясными глазами постепенно превращается в циничного доктора. В Мураки, которого я знал.
Для начала я решил выследить, с кем общается Шидо. В течение следующей недели я не выпускал его из виду ни днём, ни ночью. Наблюдал за ним на уроках и после школы, дежурил в его спальне, подслушивал телефонные разговоры. Увы, все попытки закончились провалом. Не нашлось ни единого подтверждения тому, что Саки имеет какое-то отношение к демонам.