— Значит так, — сказал отец, — когда завершится расследование, мы уедем из Акита. Вы будете жить в другом городе.
— Папа!!! — не выдержав, я бросился к нему. — Папа, скажи, я чудовище, да?! Демон?!
— Не смей никогда такое мне говорить! — внезапно повысил голос отец. — Ты особенный, очень умный и талантливый ребёнок. В тебе заключён источник огромной силы, но ты не должен использовать её для разрушения, как вчера. Никогда больше! Поклянись!
— Папа, я не хочу превращаться в монстра! — я дрожал, захлёбываясь рыданиями. — Лучше умереть, чем стать демоном!
Отец крепко схватил меня за оба запястья, стиснул их до боли.
— Забудь эту чушь! Кто её только тебе в голову вбил?! Ты человек. Понял?!
Я торопливо кивнул.
— Обещай, что никогда больше не будешь снимать янтарь. Пока ты носишь его, ничего подобного не повторится. Ру-тян сделала оберег, защищающий тебя от твоей же собственной силы, пока ты не вырастешь и не научишься управлять ею. А до тех пор — не смей и пытаться. Дай мне слово!
— Да, отец.
— А теперь успокойся, вымойся и переоденься. Ру-тян согреет для тебя воду. И немедленно иди завтракать. Забудь про вчерашнее! Ты не виноват, это был просто несчастный случай.
Я вымылся, но запихнуть в себя еду так и не смог. Меня скручивало рвотой даже от глотка воды. Перед глазами каждую секунду стоял умирающий Ючи, и я явственно ощущал запах горелой плоти, казалось, въевшийся в мои волосы и кожу навсегда.
В тот миг я ещё не осознавал, что в моей душе появился первый рубец греха, первый шрам, которому зажить не суждено.
Пребывание в Акита в последний месяц перед отъездом превратилось для нашей семьи в настоящий ад. Мы не могли выйти на улицу. От нас все либо шарахались, либо забрасывали камнями, проклиная и называя «нечистой силой», «демонами» и «ведьминскими отродьями».
Надо ли говорить, что в магазинах нас предпочитали не обслуживать? Отцу приходилось привозить рис, сушёные овощи и комбу из Токио. Встречая его на улице, соседи советовали ему убираться из Акита, пока нас всех не прирезали или не сожгли.
Обезумевшая от горя бабушка Ючи ежедневно приходила к нам под окно и выкрикивала проклятия, желая нам долгой мучительной смерти. Трижды она пыталась поджечь наш дом, но мама успевала выскочить во двор и погасить огонь.
В школу мы с Рукой перестали ходить. Моя сестра всё чаще плакала по ночам, и я не мог её успокоить.
Никто из семьи не обвинял меня ни в чём, но от этого мне становилось ещё хуже. Лучше бы отец избил меня до смерти, лучше бы мама и Рука открыто признали, что я — демон. Но я не получил достаточного наказания, и непреходящее чувство вины разъедало меня изнутри.
В октябре 1906 года мы переехали в Исиномаки. Этот город был вполовину меньше Акита по численности жителей и по занимаемой площади. Отец признался, что надеется спрятать нас здесь на время, а потом забрать в Токио, когда забудется история с гибелью Ючи. Однако мама предположила, что пройдёт не один десяток лет, прежде чем это случится.
Я продолжал учиться, но без прежнего интереса и усердия. Я держался в стороне от всех и избегал выделяться. В итоге я добился, чего хотел. И учителя, и одноклассники меня практически не замечали. Я был никем, посредственностью, неуклюжим и бесполезным. Призраком, сидящим на последней парте.
Рука, не сговариваясь со мной, вела себя точно так же. Училась она, конечно, гораздо лучше меня, но тоже теперь не общалась практически ни с кем. А поскольку у неё в Исиномаки не появилось подруг, в школу и домой мы ходили только вдвоём. Вскоре Руку стали дразнить «нянькой брата». Вслед нам постоянно раздавалось насмешливое хихиканье. Но, по крайней мере, меня не называли демоном, а Ру-тян ведьмой.
По ночам мне снились кошмары о том, что я превращаюсь в гигантского оборотня с огромными клыками. От меня все разбегаются, а я пытаюсь догнать перепуганных одноклассников и объяснить, что никому из них не хочу зла, но из горла вырывается только утробное рычание.
Я просыпался с криком, в холодном поту. К счастью, Ру-тян сумела быстро прекратить этот ужас, сделав для меня талисман из оранжевого опала и положив его в изголовье футона.
Для других людей моя сестра больше не создавала талисманов и никому даже не заикалась о своих способностях, чему очень радовалась мама.
Последующие четыре года прошли без особых происшествий, не считая того, что во время экономического кризиса в Японии отец едва не потерял принадлежащую ему текстильную мануфактуру. До конца 1909 года дела шли весьма скверно, и отец очень редко навещал нас, погрузившись в решение проблем на предприятии.
Весной 1910 года ему предложили присоединиться к крупному картелю «Босэки Ренгокай», который к осени вытеснил с рынка всех мелких производителей, отказавшихся от сотрудничества. В феврале 1911 года отец приобрёл шёлковую мануфактуру, оборудовал её машинами, расширил и превратил в фабрику по производству прочных, качественных тканей, пользующихся спросом даже за рубежом. Он продал своё жильё в Токио и купил большой двухэтажный дом в Коива. Отец сказал, что как только обставит его мебелью, мы немедленно переедем к нему.
Мама мечтала о том, как посадит белые розы и ирисы в новом саду и соорудит пруд с карпами. Ру-тян предвкушала поступление в Тодай, а мне к тому времени уже расхотелось уезжать из Исиномаки. Я привык жить в этом городе. Кошмары прекратились, воспоминания о трагедии в Акита сгладились. Я был почти счастлив. Кроме того, в параллельном классе появилась новенькая — девочка с тёмно-синими глазами по имени Обата Йошико, с которой я мечтал подружиться, правда, не знал, как сказать ей об этом. Встречая её в школе и на улице, я постоянно застывал, как вкопанный, и не мог вымолвить ни слова.
Рука, замечая моё смущение, лукаво посмеивалась и называла «влюблённым дурачком». Я краснел, но всячески отрицал её предположение.
К тому же с недавних пор я словно раздвоился, и сердце начинало учащённо биться не только в присутствии Йошико. Я в самом деле не понимал, что со мной происходит.
Ежедневно, затаив дыхание, я с невыразимым восхищением наблюдал за тем, как моя сестра расчёсывает волосы лакированным гребнем, прибирается в спальне, учит уроки или возится на кухне.
Мы уже давно не купались вместе и не спали на одном футоне, потому что отец купил мне отдельный и отгородил мою часть комнаты ширмой. Я скучал по тем дням, когда мы с Ру-тян постоянно были вместе, и, подчас забывшись, забегал к сестре, когда она принимала ванну. Рука не возражала против моего присутствия, но мама с недавних пор начала сердиться. Она отсылала меня прочь под любым предлогом. И ещё она совершенно не оценила стремление анэсан превратить меня в достойного партнера по танцам.
— Оставь его в покое, Рука! — раздражённо прерывала нас мама, застав разучивающими вальс. — Пусть Асато займётся учёбой! Это будет гораздо полезнее.
— Но мне нравится танцевать! — возражал я.
На мои протесты не обращали внимания.
— Мам, мы недолго. У Асато хорошо получается, — заступалась за меня сестра.
— Безусловно. Как и яблочные пироги, об которые зубы сломать можно, кислые роллы и горький мисо.
Я удивлялся тому, почему вдруг стал для мамы раздражающим фактором. Ещё полгода назад ничего подобного не наблюдалось.
— Он обязательно научится готовить, — не сдавалась Ру-тян. — Ему просто надо больше тренироваться.
— Я научусь! — подтверждал и я.
— Ему это умение, конечно, пригодится в жизни, как и гайдзинские вальсы. Ох, Рука… Ты понапрасну тратишь время!
— Вы с отцом разрешили мне заниматься танцами, почему Асато нельзя? — удивлённо спрашивала сестра. — Тем более, для него это совершенно бесплатно.
— Ты девушка, а он — мальчик, — непонятно объяснила мама. — В общем, заканчивайте с чепухой и займитесь оба уроками. Да, и кстати, как поживает твой приятель Масаши-кун?
— Я запретила ему приближаться ко мне. Он хам.
— По-моему, очень милый молодой человек.
— Первостатейный наглец, — спокойно добавила Рука.