— Почему у тебя нет друзей? — спрашивала мама, когда Ру-тян навещала нас.
— Они в Токио, — спокойно отвечала сестра.
— Но почему бы не пригласить их на выходные сюда?
— Я привыкла, что территория дома — неприкосновенна.
— Из-за меня? — огорчённо встревал я. — Но я могу уйти на некоторое время, чтобы не мешать вам общаться!
— Не говори глупостей! — обрывала меня мама и снова поворачивалась к Руке. — Ты должна задуматься о замужестве. Университет — прекрасное место для того, чтобы познакомиться с сыном известного политика, например.
Рука скептически хмыкала и уходила к себе, чтобы через некоторое время, когда мама уснёт, впустить меня в комнату и болтать до утра за чаем и горой восхитительных сладостей, привезённых из столицы.
Сестра, как и раньше, готова была выслушать любую чепуху, какую бы я ни нёс, никогда не раздражалась и не выгоняла вон, терпя мои нелепые шутки и ребяческие выходки.
В начале сентября Рука с университетскими подругами решила посетить онсены и осталась там на несколько дней.
Я весь извёлся. Слонялся по дому, не зная, чем занять себя. С утра срезал свежие розы для мамы, но потом она отправилась продавать букеты в свой магазин, расположенный через две улицы от дома, и я остался совсем один. Бесцельно бродил из комнаты в комнату, испортил отличную выпечку, пытаясь украсить её самодельным кремом, с горя проглотил и остатки крема, и пирог, после чего ноги принесли меня в спальню сестры.
Оглядевшись по сторонам, я потянул на себя дверцу её шкафа и ахнул в восхищении. Внутри рядами висели платья европейского покроя и разноцветные кимоно — зимние, летние, домашние, праздничные. В некоторых из них я Руку даже ни разу не видел. В восторге я начал ощупывать и гладить мягкую ткань, представляя, как здорово Ру-тян смотрелась бы в каждом из них.
Сердце вдруг учащённо застучало, а щёки жарко вспыхнули, и я сам не понимал, от чего.
Внезапно представилось, что некий хорошо воспитанный, красивый и умный сын известного политика приходит к нам и торжественно сообщает о близкой свадьбе с Рукой. И вот моя сестра в роскошном кимоно сидит в окружении гостей, все смеются, поздравляют молодожёнов, а я беру полную кастрюлю набэ и с чувством глубокого удовлетворения опрокидываю на голову жениху.
Я встряхнулся. Что за нелепости в голову лезут? Надо срочно уходить отсюда.
Я повернулся к дверям, но внезапно моё внимание привлекли полки с книгами анэсан. Подойдя ближе, я с интересом начал читать названия на корешках: «История философии», «Экспериментальная психология», «Теология», «Происхождение японского языка». Дёрнув один из томов с труднопроизносимым заголовком, я неожиданно уронил на пол альбом, стоявший рядом, и книга сразу перестала быть мне интересной.
Падая, альбом открылся, и на развороте я увидел две фотографии: своего отца, совсем юного, а на другом листе — слегка измятый снимок белокурой женщины в строгом чёрном платье с высоким кружевным воротником. Возле неё в кимоно стояла красивая девочка лет восьми, в чьей внешности странным образом сочетались азиатские и европейские черты. У ребёнка были длинные вьющиеся волосы до колен, чёрные брови и светлые миндалевидные глаза.
Я замер в восхищении. Прежде я считал, что на свете нет никого красивее моей сестры, но эта девочка … Если она выросла и не утратила своего очарования, то должна выглядеть теперь просто ослепительно. Я пролистал весь альбом, нашёл там фото маленькой Руки и своих родителей, но больше не обнаружил ни единого снимка той девочки.
Едва дождавшись прихода матери, я бросился к ней навстречу.
— Мам, а кто это? — спросил я, демонстрируя свою находку.
— О, — растерянно пробормотала Акеми, покачнувшись, и тяжело привалилась к стене. — Я думала, снимок давно потерялся … Где ты взял альбом?
— На полке у Ру-тян. Хотел позаимствовать учебник по истории Японии, а нашёл фотографии. Кто эта девочка, ты знаешь?
— Конечно, — севшим от волнения голосом отозвалась мама. — Это младшая сестра Хикару. А рядом с ней — Садако, мачеха твоего отца.
— Тебе плохо, мам?
Она бросила на меня быстрый взгляд, и мне показалось, будто в её глазах мелькнули непролитые слёзы.
— Всё в порядке.
Мы расположились в гостиной, и я водрузил тяжёлый альбом на стол перед собой.
— Странно, у меня есть тётя, а я ничего о ней не знаю! Где она сейчас? Почему никогда не навещала нас?
— Асато-кун, — голос мамы был печален, — твоей тёти давно нет в живых. Она умерла.
— Когда?! От чего?!
— Погибла в пожаре много лет назад. Ей тогда было девятнадцать. Хикару очень переживал, хоть в последние годы мы с Садако и Аюми почти не общались.
— Её звали Аюми? — тихо спросил я, не отрывая взгляда от фотографии.
— Да.
— Но почему они уехали, а не остались жить с вами?
— У Садако-сан и твоего дедушки Садао сложились непростые отношения. Сначала они любили друг друга — страстно, даже с каким-то болезненным надрывом. Потом стали ревновать один другого, часто ссорились, и наконец… Произошло что-то непоправимое. Мы с Хикару так и не узнали. Возможно, дело было в том, что Садако-сан так и не сумела свыкнуться с особенностями нашего быта. И я её понимаю: трудно жить в чужой стране и даже называться не своим именем.
— Что ты имеешь в виду?
Мама вздохнула.
— Настоящее имя этой женщины — графиня Мария Рец-де Шанкло. Их семейство вело родословную от графов шотландского королевства. В XIII веке их потомки перебрались во Францию, а ещё несколькими столетиями позже дальний предок Марии переселился в Россию, где принял подданство и был приведен к присяге.
— Выходит, Аюми-тян была наследницей такого древнего рода?
— Даже нескольких древних родов, судя по всему.
— Но каким образом шотландская графиня оказалась в Японии?
— В 1871 году в предместье Суругудай из России прибыла православная миссия. В числе прочих с ними приехала молодая дама София Рец-де Шанкло с одиннадцатилетней дочерью Марией. Очутившись в Японии, София сменила себе и дочери имя, чтобы никто не узнал о её прошлом. Хикару рассказывал, что бабушка Аюми с 1860 года являлась фрейлиной великой княгини Марии Александровны. Впав в немилость, она была поставлена перед выбором: ссылка в захолустный сибирский уезд или пожизненное пребывание на территории Японии с религиозно-просветительскими целями. Унижению и ссылке графиня предпочла миссию в Японию. Она знала, что назад не вернётся. Весной 1884 года София-де Шанкло умерла в Токио от чахотки. Четырьмя годами раньше её дочь Садако, бывшая графиня Мария, вышла замуж за твоего деда, и у них родилась Аюми-тян. Спустя восемь лет Садако рассорилась с мужем, отказалась от прав на наследство, забрала дочь и уехала в Суццу, заняв там старый дом твоего прадеда. Насколько мне известно, они жили очень бедно. Хикару пытался помогать им, но Садако была горда. Она никогда не брала денег и категорически отказывалась делать первые шаги к примирению с мужем, хотя твой отец не раз просил её об этом. Лишь иногда Хикару удавалось убедить её взять рис и овощи для дочери. Твой отец очень любил свою сводную сестру. Он много раз уговаривал Садао простить Садако, но дед был необыкновенно упрям. Он сказал, что «эта женщина» ему теперь безразлична. Хикару так и не удалось выяснить, какая кошка пробежала между ними. В июле 1900 года твой дедушка скончался, и Хикару снова предложил Садако и Аюми переехать к нам, но они опять наотрез отказались. Сказали, что привыкли жить в посёлке. А через месяц случился тот пожар. Хикару постоянно винил себя, что не настоял на своём и не забрал их оттуда!
Я молчал, глядя на фото. Какая жестокая судьба… Аюми была старше меня всего на четыре года. Она не успела увидеть в своей жизни ничего, кроме рыбацкого посёлка. А ведь её предки были графами с такой впечатляющей родословной!
— Видишь, Асато, жизнь коротка, а смерть внезапна, — мама с неожиданной нежностью потрепала меня по руке, — поэтому благословляй небо за каждый подаренный день.