Я здорово перепугался, но голос успокоил меня, сообщив, что эмоциональная составляющая окружающих стала мне доступна как духу-хранителю. По приказу хозяина я мог теперь забрать любые эмоции у кого угодно, а для этого я должен был их ощущать и видеть так же хорошо, как остальные материальные предметы.
Для меня не составило ни малейшего труда проникнуть во внутренний мир Тацуми. То, что обрело жизнь в его душе, напоминало языки костра, пляшущего в объятиях весеннего ветра. Сейитиро по-прежнему любил меня, и от этих сильных, ярких чувств перехватывало дыхание, но что-то трогательное, хрупкое, удивительно красивое связывало его теперь с другим Цузуки Асато. Похоже, мой двойник подарил Тацуми то, чего в своё время не сумел я.
Я искренне порадовался за Сейитиро. Он заслужил своё счастье в этом новом мире.
С такой же лёгкостью я распознал любопытство и интерес к своей персоне со стороны Ватари, когда Тацуми пригласил меня в кафе, чтобы познакомить с Ютакой и Лилиан из этого мира. Я поймал отголоски чувств леди Эшфорд: восторг, недоумение, нежность, облегчение, желание защитить. Пусть это всё было адресовано другому Асато, но и мне перепали крохи её эмоций.
И тогда я задался вопросом: почему леди Эшфорд из моего мира превратилась в убийцу? Где события двух миров разошлись? Что я сделал не так?
Здешняя Лилиан уверяла, что её характер изменился, благодаря общению с духом-хранителем. Я пообещал себе непременно набраться смелости и в следующий раз задать ей вопрос о том, каким образом она и другой Асато-кун стали союзниками.
Читая сердца других, я не воспринимал чувств лишь одного-единственного человека, чьи эмоции меня интересовали более всего, но были словно отгорожены неприступной стеной.
«Ты и не должен их знать, — сухо упрекал меня голос амулета. — В твоей голове не должно возникать нелепой идеи о понимании чувств хозяина. Твоё дело — подчиняться его приказам. Не обольщайся своей мнимой свободой».
Я и не обольщался. Но не мог выкинуть идею прочесть его эмоции. Они интересовали меня столь же сильно, как неприступный замок из снов.
Судя по всему, Кадзу-кун тоже не понимал меня. Ему приходилось о многом спрашивать. Кроме того, он интересовался моим прошлым и судьбой моей семьи, но я почему-то не способен был преодолеть внутренний запрет и позволить себе откровенно поговорить с ним. Мне казалось, в таком случае амулет поглотит мою душу целиком, а этого я не мог допустить. Я и так находился в чужой власти. Мне нужно было сохранить для себя хоть крошечный уголок сердца, не принадлежащий больше никому.
Но, как бы я ни прятался, мной овладевали. Шаг за шагом, медленно вторгаясь.
Каждый день Кадзутака отправлялся на работу, а я погружался в беспокойное ожидание его возвращения. Меня преследовал запах свежести с лёгкой горьковатой нотой и повсюду мерещился его голос. А когда он вечером открывал дверь и входил, окликая меня по имени, необъяснимое волнение лишь возрастало.
Я напоминал себе, что Кадзу-кун имеет весьма смутное представление о поступках собственного двойника и приписывать ему схожие намерения глупо. Однако едва ли не каждое сказанное слово и шутку, отпущенную, чтобы позабавить нас, я невольно воспринимал, как двусмысленные намёки, и не знал, как совладать с собственным смущением.
Этот Мураки тоже нравился женщинам, включая коллег по работе, случайных знакомых, официанток и парикмахеров. Его поклонницы часто звонили ему на мобильный, что-то соблазнительно шепча в трубку, а я в такие минуты делал вид, будто ослеп и оглох. Было бы лишь естественно, если бы Кадзутака ответил согласием на столь настойчивые предложения, и я это понимал.
Однако впервые, когда он не вернулся ночевать, я так разнервничался, что не смог уснуть. Сердце болезненно сжималось, в животе скрутился противный комок горечи. Я пытался заесть неприятное ощущение сладостями, но ничего не выходило. Я сидел в гостиной на диване, укрыв колени пледом и слушая настойчивое тиканье часов, доносившееся из кухни, а потом всё-таки уснул.
Сон был тяжёлым, поверхностным и тревожным. Очнулся я от тихих прикосновений. Кадзу-кун стоял рядом и гладил меня по волосам. Мне захотелось вскочить и оттолкнуть его руку, но я сдержался.
Он, оправдываясь, заговорил про срочную операцию, а я сразу понял, что Кадзутака лжёт. От него резко пахло лавандой. Чужой, неприятный запах, несущий остатки воспоминаний о жарко проведённых часах. Я сделал вид, будто поверил его выдумке про операцию и даже сам охотно поддержал эту ложь, но оставаться с ним наедине после того случая было тревожно и горько. Почти невыносимо.
Я утроил усилия по поиску работы. Увы, результат по-прежнему оставался нулевым. В пяти случаях мне повезло, но вскоре я опять оказался на улице, допустив грубые промахи в выполнении своих обязанностей. Наниматели от меня избавлялись, словно от ненужного балласта. Я стал плохо засыпать и часто просыпался посреди ночи, бессмысленно пялясь в потолок и чувствуя себя бесполезным иждивенцем, навязавшимся на чужую шею.
По утрам мне стыдно было смотреть Кадзу-кун в глаза. Я не пил спиртного с тех пор, как стал жить у него, но меня постоянно шатало, будто пьяного. Предметы выпадали из пальцев, а соответствующие случаю слова забывались на ходу. Почти после каждого нашего разговора или случайного прикосновения мне приходилось подолгу принимать ледяной душ, чтобы охладить горевшее тело.
Кадзутака с некоторых пор стал внимательнее присматриваться ко мне, и я спешил уйти в другую комнату или ненадолго покинуть дом, чтобы не выдать своего состояния.
Когда он уезжал в клинику, я заходил к нему в спальню и подолгу стоял там, прижавшись спиной к двери и не решаясь шагнуть дальше. Я начал с ужасом осознавать, что мне не продержаться так и месяца, не говоря про более длительный срок.
А потом на меня опять обрушились сны. Хуже, чем в Мэйфу. И я осознал, что погиб.
После ужина мы поднимались по лестнице наверх, но на середине лестничного марша его горячие руки решительно обхватили меня за талию. Кадзу-кун прижал меня спиной к стене и без лишних предисловий начал неистово целовать в губы. Я понимал, что это неправильно. Я должен был отстраниться, остановить нас … Но разве я мог отказаться, если сам жаждал его прикосновений больше всего на свете?
Торопливо высвободившись из одежды, я опустился перед ним на колени … Охнув, он резко подался вперёд. И через миг исчезло всё, кроме рваных стонов и запаха наших возбуждённых тел. Он заставлял мои губы и пальцы сжиматься сильнее, просил ускорить темп, говорил о своих желаниях так откровенно, что я готов был излиться блаженством, не прикасаясь к себе.
Тело пульсировало от подступающего экстаза, но внезапно я обмер, услышав над своей головой усталый голос:
— Так вот ты какой, Асато-сан! Я думал о тебе совершенно иначе.
С ужасом вскочив на ноги, зажимая рот ладонью, я увидел перед собой другого Кадзутаку. Перевёл потерянный взгляд на того, с кем только что занимался любовью. На меня торжествующе глядели ледяные глаза убийцы из моего мира.
— Удивлён? — насмешливо спросил лорд Эшфорд. — Неужели ты думал, будто тебя можно полюбить? О нет. Такого, как ты, надо использовать. Ты очень удобный инструмент, Цузуки-сан, и к тому же послушный, – и, запахнувшись в плащ, он с хохотом исчез.
Я тяжело опустился на лестницу и услышал, как Кадзу-кун произнёс всего лишь одно слово:
— Убирайся.
Я проснулся в холодном поту с полузадушенным вскриком.
Сюжеты всех снов были разными, но суть оставалась единой: меня с презрением отвергали и прогоняли прочь, даже если я делал первый шаг и сам признавался в собственных чувствах. Лишь раз финал сновидения оказался светлым, но всё равно мучительно-горьким из-за осознания его несбыточности.
Мы с Кадзу-кун стояли на вершине высокой башни, любуясь закатом. Неожиданно он развернул меня лицом к себе и сказал: