Той ночью меня разбудил его громкий крик.
Я добежал до спальни Асато, распахнул настежь дверь, включил свет, бросился к нему и начал встряхивать за плечи. Он сразу очнулся. Его била крупная дрожь.
Я крепко прижал Цузуки к себе:
— Хочешь рассказать свой сон?
Он отрицательно качнул головой. Взъерошенные волосы, пахнувшие летними травами, мазнули по моей щеке. Его кожа была горячей и влажной, сердце тяжело колотилось в груди, и каждое биение отзывалось во мне.
— Если приснится что-то подобное снова, скажи. Дам хорошие лекарства, и кошмары прекратятся.
— Спасибо, Кадзу-кун, но лекарства не помогут. У меня метаболизм странный. Ничего толком не идёт ни на пользу, ни во вред. Ватари тоже пытался вылечить меня, но увы … Не переживай. Со мной такое случается. Прости за беспокойство.
Меня хватило на то, чтобы выйти в коридор, прижаться к ближайшей стене и закрыть глаза.
Творилось неладное. Я слишком бурно реагировал на его голос, близость, запах кожи. Я вынужден был признаться себе самому, что в данный момент хочу его так, как никого в целом мире. Мысль о том, чтобы снова забыться в чьих-либо объятиях, вызвала необъяснимую волну отвращения. Обманный манёвр с женщиной или с другим мужчиной не сработает. Он и в первый раз не слишком помог.
Нестерпимо захотелось вернуться, сесть на край его постели. Начав беседу о чём-нибудь постороннем, вовлечь его в диалог. Невзначай прикоснуться к щеке, поцеловать в губы… Сначала нежно, потом решительно и жадно. Поймав его пальцы, заставить дотронуться до себя там, где всё горит и невыносимо жаждет разрядки.
О чём я думаю?
У Асато-сан в другом мире остался любимый человек. Сыграв на его чувстве отчаяния и одиночества сейчас, я заполучу его тело, но не сердце. Через год миры объединятся, и для меня самого совершённое станет худшим наказанием, если память сохранится. С ним не выйдет как с другими — удовлетворить страсть, расстаться и забыть. Это чувство не поддаётся контролю. Если я позволю себе окунуться в него с головой, то невредимым не выберусь. Эти отношения разобьют меня.
Я лёг спать, но просыпался каждый час и подолгу ворочался. Судя по звуку шагов и шорохам, доносившимся из комнаты Асато, ему тоже не спалось. Я ждал, придёт ли он просить снотворное, но он так и не явился.
Я сам с некоторых пор принимал седативные препараты, но не увеличивал дозу, опасаясь снижения работоспособности. Вероятно, мой метаболизм тоже изменился. Лекарства не оказывали нужного эффекта. Я отчётливо это осознал, когда запах туалетной воды с ароматом летнего леса загадочным образом начал перебивать йодофор и хлорамин в клинике, где Асато-сан даже ни разу не появлялся.
В последующие три ночи ему опять снились кошмары. Я приходил, садился на край постели и ждал, пока он успокоится и уснёт. Наши короткие беседы помогали Асато, но на меня оказывали прямо противоположное действие. Я постепенно терял разум.
С шестого июля я начал приём лоразепама. Стало легче, но, увы, ненадолго.
Дважды за прошедшую неделю нас навестили Тацуми и Ватари, но Асато так и не удалось вспомнить, откуда он знает женщину с рисунка. Сейитиро и Ютака задавали Цузуки вопросы о его детстве, но из их диалога я не вынес для себя никакой полезной информации, наверное, как и мой хранитель.
Кажется, их расспросы и наша беседа на ступеньках лестницы в день приезда Укё разбередили старые раны Асато. В своих страшных снах, преследовавших его, он умолял Руку не умирать, Юкитаку — не причинять ему боли, обвинял Энму в предательстве, проклинал убийц сестры и матери…
Однажды, когда я в очередной раз примчался на его крик, он спросонья оттолкнул меня со словами:
— Не смей меня трогать, Мураки! Я не твоя кукла!
Последняя фраза больно ударила в сердце.
Я лелеял надежду, что Цузуки имел в виду лорда Эшфорда. Но тут же новая мысль посетила меня: даже если это так, какие ассоциации ежедневно вызываю у него я? Конечно, ничего приятного ему на ум в связи со мной не приходит, учитывая прошлые «заслуги» дражайшего супруга леди Лилиан.
На мой вопрос о том, как складывались прежде отношения с другим Мураки, Асато сдержанно рассказал об их вражде, о попытке использовать его тело для опытов, о проклятии Куросаки… Но всё равно чего-то мой хранитель не договаривал. Его пальцы дрожали, Цузуки отводил взгляд, когда я пытался задавать дополнительные вопросы. И я отступил, позволив ему сохранить в тайне то, чем он не желал делиться.
Я не собирался манипулировать им, наоборот, намеревался сохранить максимальную степень свободы, которая была возможна при сложившихся обстоятельствах. Через день я вручил ему прилинкованную банковскую карту, открытую на его имя.
— Есть вероятность, что причиной твоих нарушений сна является проживание в моём доме, — спокойно сказал я. — От моего сходства с лордом Эшфордом, безусловно, нервный срыв схлопотать можно. Так что держи и используй на любые нужды. Ты волен уйти и снимать квартиру. Я не ограничиваю тебя в средствах и направлении их расходования. Хоть девушек ежедневно в рестораны приглашай! Долгов за тобой никаких не будет числиться, но если пожелаешь что-то вернуть, когда улыбнётся удача с работой, я всё с благодарностью приму. И запомни: ты мне не мешаешь. Наоборот, я очень рад твоему присутствию.
Знал бы Цузуки, с каким трудом мне дался этот благородный шаг. Не представляю, что бы со мной случилось, если бы он всё-таки решил уйти. Я бы точно наломал дров.
Асато долго смотрел на меня, затем взял карту со словами:
— Я не буду расходовать лишнего. А потом всё верну.
— Но ты останешься? — кажется, мой голос дрогнул, несмотря на то, что я очень старался быть спокойным.
— Да.
От последующих действий я сдержался, благодаря новому эффективному аутотренингу.
«Холодовая ишемическая кардиоплегия уменьшает повреждающий эффект гипоксии и обеспечивает прирост ишемии миокарда без значительных отрицательных последствий».
Цитирование медицинских текстов помогало вернуть разум на место. Пока ещё помогало.
Я отправился в джакузи, включил холодную воду и долго размышлял о своём всё увеличивающемся сходстве с лордом Артуром.
Алые капли равномерно падали и растекались по бледно-голубым квадратам керамической плитки, а я сидел на краю ванной, ожидая наступления утра.
Я не имел права ставить себе замену. Двухлетний Вонграт Атхит с субаортальным дефектом межжелудочковой перегородки, которому некоторое время назад неудачно провели анастамоз по Ватерстоуну-Кули*, ожидал повторной операции. Я не мог никому доверить этого ребёнка.
Я настроился выдержать всё, но в ту ночь амулет был особенно изобретателен на мерзости.
Снова вспомнился случай, когда Шидо что-то подсунул мне за завтраком, а позже, прошептав на ухо непонятные слова, заставил наговорить в присутствии одноклассников кучу непристойностей учителю физкультуры. Родители еле замяли тот случай. С ними долго беседовал директор на предмет моей вменяемости. Школьный врач взял у меня кровь на анализ, пытаясь выявить признаки употребления наркотиков. Ничего не нашёл, естественно. Отец в тот день здорово побил меня, почти как в детстве.
Боль от прошлого смешивалась с неутешительными мыслями о будущем, в котором я, вероятно, опять превращусь в маньяка. Я пылал в огне худших страстей, ненавидя себя.
Внезапно сквозь мрачную пелену прорвалось что-то незнакомое. Я увидел огонь, пожиравший город, и красивого юношу, мучительно желавшего покончить с собой. Я перестал понимать, где мои чувства, а где чужие. Я стремился к этому парню всем сердцем, желая вырвать его из подступающих объятий тьмы. Неожиданно образы слились в густую, липкую массу, заполнившую мозг, и я рухнул на пол, потеряв сознание.
— Кадзу-кун! Что с тобой?!
Разлепив отяжелевшие веки, я заметил расплывчатое пятно — чьё-то лицо. Асато, сидя на корточках, поддерживал мою голову.
— Возвращайся к себе, — невнятно пробормотал я.
— Не раньше, чем выясню, кто тебя так отделал в твоём собственном доме! Идти можешь?