Ах, если бы только возможно было спросить у Тацуми насчёт этой леди! Вдруг он что-то знает? Но нет, про общение с тем Богом Смерти следует забыть. Тацуми согласился бы лишь на роль моего кайсяку*. И то сомневаюсь. Другого проявления помощи от него не следует ждать ни теперь, ни в будущем.
Услышав мои шаги за спиной, леди Эшфорд оторвалась от журналов и обернулась.
— Мы уже можем ехать?
— Ещё немного терпения, — сказал я, добавив в ответ на её недоумённый взгляд. — Вскоре сюда доставят плащ и обувь. Я только что заказал их. Здесь есть магазин поблизости.
Не очень качественная импровизация, конечно, но ничего другого просто не пришло в голову.
Сатору мрачно наблюдал за нами. Похоже, он не понимал, почему я так сильно забочусь об этой даме вместо того, чтобы с пристрастием допрашивать её.
Я бы с удовольствием допросил, но это всё равно было бы неэффективно. Любой мой напор наткнулся бы на глухую стену. Нужно срочно придумать, как заставить Эшфорд-химэ довериться мне настолько, чтобы она позволила извлечь некоторую информацию из её памяти.
И вообще — как бы ни повернулись события, постараюсь не выпускать её из виду. Кажется, утраченная память Лилиан-сан является одним из важных кусочков головоломки, которую я безуспешно пытаюсь сложить.
Через десять минут в дверь дома позвонили. На пороге стоял запыхавшийся пацан лет пятнадцати в расстёгнутой куртке. Он прижимал к груди две объёмные коробки, которые Сатору, расписавшись в получении заказа, внёс в гостиную. На них обеих стоял штамп магазина, расположенного в пяти минутах ходьбы отсюда. Интересно, заспанный владелец хотя бы понимал, какая нелёгкая подняла его посреди ночи и заставила отправить сюда своего сына, когда рабочий день уже давно закончился?
Значит, амулет ещё и мои выдумки перед другими оправдывает?
Фантастическая штуковина.
Но если, выполняя желания, рубин, действительно, расходует бесценную энергию заключённой в нём души? Вскоре мне придётся крепко задуматься о том, что просить стоит, а от чего воздержаться.
Я не могу истощить душу Асато-сан. Просто не прощу себе такого. Следовательно, буду использовать рубин только в случае крайней необходимости.
Пока я размышлял, Эшфорд-химэ вскрыла коробки и примерила обновки. Деловито расправила складки плаща, критично осматривая своё отражение в зеркале. Подойдя ближе, полюбовалась на модные полусапожки с поблёскивающими стразами.
Кажется, ей понравилось то, что она увидела.
Естественно, обе вещи оказались чистейшего белого цвета. Я же «для себя» заказывал.
— Благодарю вас, сэр, — вежливо произнесла Лилиан, поворачиваясь ко мне.
— Вы потрясающе выглядите.
Она ответила лёгкой полуулыбкой. Первый лёд сломан, и это обнадёживает.
Впрочем, подобного недостаточно. Необходимо, чтобы она сочла меня своим единственным другом среди океана хаоса, в который оказалась ввергнута её жизнь. Только тогда я докопаюсь до правды.
Из прошлого Эшфорд-химэ пришла или из будущего, Бог Смерти она или человек, а, может, в самом деле страдает серьёзным психическим расстройством — всё это не имеет значения. Странно другое: последняя дата, случайно сохранившаяся в её памяти — тринадцатое сентября восемьдесят первого года. День, непосредственно предшествовавший смерти Саки и той ночи, когда я получил в подарок амулет синигами.
Я не верю в совпадения. Они всего лишь часть закономерности, которую мне предстоит понять и раскрыть.
Комментарий к Глава 5. Сентябрь восемьдесят первого * Помощник при совершении обряда сэппуку. Кайсяку (обычно друг или родственник) должен был в определенный момент отрубить голову совершающего самоубийство, дабы предотвратить предсмертную агонию.
====== Глава 6. Слияние ======
Лилиан попросила отвезти её в какое-нибудь тихое место, и я выбрал Митаку.
Я всегда любил одноэтажные гостиницы, где во дворах сколочены низкие деревянные заборы, и весной можно сидеть на веранде, любуясь цветущей сливой и яблоней*, а осенью — золотыми листьями гинкго. Таких гостиниц в современном Токио оставалось всё меньше. Вместо них строились грандиозные комплексы, выходящие окнами на оживлённые улицы, где с утра до ночи сновали машины и пешеходы. Даже многочисленные парки и скверы не спасали положение.
Атмосфера прежних мест исчезала, вытесняемая погоней за западными стандартами комфорта. Нельзя сказать, чтобы я был категорически против этого процесса, ибо сам провёл несколько лет в Европе, и меня вполне устраивал западный стиль жизни. Но порой хотелось вернуться в один из онсэнов Хаконе. Разумеется, моя привязанность к таким местам была обусловлена исключительно собственными воспоминаниями.
Летом одна тысяча девятьсот девяностого года через неделю после возвращения из Цюриха отец не преминул напомнить о том, что пришла пора исполнять взятые на себя обязательства. Возражать не имело смысла. В случае отказа нравоучительные беседы, перемежаемые проклятиями и угрозой отлучения от лона семьи, повторялись бы с завидной регулярностью.
В Японии с её приверженностью традициям взрослому мужчине негласными правилами предписывалось иметь жену. Не важно, любима избранница или нет — это сугубо личное дело каждого, но здравствующая супруга должна время от времени предъявляться приличному обществу. Мой отец некогда, превозмогая отвращение, отдал дань сей незамысловатой традиции и теперь ожидал того же от меня.
Мою судьбу решили вскоре после рождения, заключив договор с семьёй Сакурайджи. Я с детства успел привыкнуть к мысли, что большеглазая худенькая девочка по имени Укё, с которой мы вместе играли в они-гокко** и аятори***, однажды станет моей женой.
Но по мере того как мы взрослели, я всё отчётливее понимал, что она вряд ли найдёт счастье со мной. Равно как и я с ней. Она была другой: хрупкой, лёгкой, наивной. Укё сочувствовала всем подряд, плакала, когда сталкивалась с малейшей несправедливостью, мирила всех ссорящихся и пыталась исправить чужие ошибки. Бесполезно было ей объяснять, что ничего у неё не выйдет. Сколько бы усилий она ни прикладывала, мир не изменить. Но она отвечала: «А я изменю совсем маленький кусочек. Тот, на который у меня хватит сил. И кто-нибудь обязательно будет счастлив».
На тот момент под этим «кто-нибудь», очевидно, подразумевался я и её родители.
В точности такой Укё продолжала оставаться и в семь лет, и в тринадцать, и в тридцать. Наверное, оттого что её душа не стремилась стареть, тело следовало за душой, и моя подруга детства выглядела гораздо моложе своих лет.
А я, к сожалению, после шестнадцати очень быстро начал превращаться в эгоистичного прагматика, абсолютно нечувствительного к чужим, да, впрочем, и к своим переживаниям.
В восемьдесят втором году мы с Укё поступили в университет Шион, расположенный в Киото. Я на отделение кардиохирургии. Она выбрала фармакологию.
Спустя месяц я попросил добавить к моему учебному плану занятия по направлению нейрохирургии, чем вызвал шок у преподавателей, но именно в том же году я впервые услышал одобрительное «молодец» от собственного отца.
Я всё ещё продолжал злиться на старика из-за его прежнего отношения ко мне и матери, но одно его слово в тот момент заставило почувствовать гордость за себя. Люди — слабые создания. Даже не верилось, что я был способен радоваться его вниманию.
На втором курсе обнаружилось странное: у меня каким-то невероятным образом всё ещё оставалось свободное время, и я решил посвятить его изучению психотерапии. Профессора, работавшие на кафедре университета, впали в состояние, близкое к обморочному. Чтобы студент решил осваивать сразу три медицинские специальности? Такого, наверное, не случалось за всю историю учебного заведения. Уверен, меня сочли безумцем, но мою просьбу удовлетворили, особенно не надеясь на то, что мне удастся успешно завершить обучение.
А я сам удивлялся, откуда у меня берутся столь поразительные способности к запоминанию любой, даже самой сложной информации с первого предъявления? Я самоуверенно полагал, что причина тому мои самостоятельные занятия дома по записям отца и деда. Однако теперь-то догадываюсь: без вмешательства магии дело не обошлось.