Как я мог сказать правду? Признаться было бы равносильно самоубийству. И я просто молчал и мысленно умолял его перестать допытываться о том, что и без того мучило меня.
Кадзу-кун вдруг осёкся. Неожиданно умолк прямо посреди своего обвинительного монолога, долго всматривался в моё лицо, а потом его пальцы легли поверх моих и… Могу ли я теперь, когда уже настало утро, поверить в то, что случилось дальше?
Этого не должно было произойти никогда, по всем законам людей и богов, даже за долгие тысячелетия, но я услышал невозможные, невероятные слова, которые навсегда отпечатались в моей памяти. Их теперь не выжечь ничем. Они умрут вместе со мной, как бы дальше ни сложилась моя судьба.
«Живи со мной под одной крышей всегда. Засыпай в моей постели и просыпайся рядом. Я хочу, чтобы ты остался в моей жизни, Асато-сан, как друг и возлюбленный, как самый близкий мне человек…»
Есть такое понятие в практике пранаямы — кевала кумбхака. Когда-то наш с Тацуми духовный наставник, в чьей общине мы расследовали дело о похищении душ, усердно пытался растолковать мне значение этого термина. Он говорил о моментах в жизни, когда дыхание перехватывает не от страха или удовольствия, а от чего-то гораздо большего. От невыразимого блаженства и покоя, в которых растворяешься навсегда. Я не понимал его тогда и только теперь смог осознать смысл сказанного.
Я перестал дышать. Исчез и потерялся в чём-то необъяснимом. Позволил себе испытать незаслуженное счастье, короткое, как арктическое лето. Но я отлично понимал даже тогда, что наши отношения заведомо обречены. Я отнюдь не тот, кто дарит радость и удачу кому бы то ни было! Наоборот, всегда и всем я приносил лишь страдания.
Я пытался объяснить Кадзу-кун, что опасен, и отнюдь не я, а Сакурайджи-сан должна быть сейчас на этом месте. Говорил, что ни в коем случае не посмею их разлучить, но после всех возражений и попыток доказать собственную никчёмность, вдруг очутился в его объятиях. И его губы впервые оказались на моих губах.
Как долго я этого желал! Сходил с ума и запрещал себе даже думать об этом! Но сумасшедшие мечты стали явью. Моё тело внезапно обрело невероятную чувствительность. Каждое прикосновение ощущалось сногсшибательно возбуждающим. И я молил лишь об одном, чтобы Кадзу не дотронулся до меня раньше времени там, где это было бы чревато прискорбно быстрым финалом… Но он дотронулся. Через ткань юката. Мне хватило и этого. Всё закончилось прежде, чем я успел сделать несколько вдохов.
Безусловно, Кадзу-кун рассчитывал на нечто большее. Я начал извиняться, но он немедленно меня прервал и отметил, что моему воздержанию позавидовали бы святые. Неужели?
Он снова прикоснулся к моим губам, и на меня нахлынула очередная ослепительная волна желания. Кадзу совсем не удивился.
«С твоими способностями к регенерации, у тебя в организме всё должно происходить на порядок быстрее», — заметил он, в очередной раз вгоняя меня в краску. И шутливо спросил, как много сил потребуется, чтобы меня удовлетворить.
А я не знал, что ответить. Со мной такое происходило впервые. Не помню, чтобы, находясь с Хисокой, замечал за собой нечто подобное.
Что же касалось моих скудных и, в основном, неудачных опытов с другими потенциальными партнёрами…
В моей жизни периодически появлялись женщины, проявлявшие заинтересованность во мне, но я всегда в таких случаях вёл себя скованно, нерешительно и старался свести любые ухаживания к простому общению. И дело редко доходило даже до мимолётных поцелуев, что весьма разочаровывало прекрасных юных особ, сделавших, по моему мнению, не слишком удачный выбор.
Впрочем, таких поцелуев за прошедшие десятилетия и не было много. Всего четыре, кажется. Причём инициатива исходила всегда не с моей стороны.
Об отношениях с мужчинами тоже нет смысла говорить во множественном числе. Можно сказать, Хисока был моим единственным партнёром до этого момента. За исключением ещё одного случая, но это было очень давно.
Наверное, я хотел бы стереть ту ночь из истории собственной жизни и переиграть заново. Пусть первым, кого коснулись мои руки и вдруг пробудившееся тело, стал бы Хисока-кун или даже Тацуми, а не случайный незнакомец, чьего имени я так и не узнал… Однако сделанного не воротишь. Мы встретили друг друга в той точке пространства и времени, где произошло то, что случилось. Какой смысл сожалеть?
Он был удивительно хорош собой. Обладал яркой, нестандартной внешностью, притягивавшей взгляды окружающих. В том заштатном баре в богом забытом городе он выглядел столь же неуместно, как наследник дворянского рода среди сборища пьяных крестьян.
Наши души тогда страдали в унисон, если так можно выразиться, хоть и по совершенно разным причинам. Если удовольствие тянется к удовольствию, то и боль может потянуться к боли. Едва познакомившись и взглянув друг на друга, мы моментально нашли общий язык и потерялись в удивительной, захватывающей беседе. Казалось, он слышит мои мысли, а я думаю в точности, как он. Чуть позже мы отправились в гостиницу неподалёку, вооружившись несколькими бутылками местного вина. Разумеется, я не рассчитывал на что-то большее, кроме продолжения разговора и отличной выпивки.
Уже не помню, кто из нас первым переступил черту. Кажется, всё-таки он. А кто в итоге остановился и сказал «хватит»? Наверное, я.
Короткое приключение, не пройдя и половины пути до самого ответственного момента, замерло и угасло, оставив волнующее, тревожное послевкусие. Были только прикосновения рук и губ, взаимные ласки, а потом мы заснули прямо на полу, привалившись друг к другу.
Повторять нечто подобное утром на трезвую голову никто из нас, разумеется, не решился. Я — в силу полного отсутствия опыта, он — видимо, по иной причине. Кем он был и что с ним случилось до встречи со мной, я тоже не могу сказать. Помню, он говорил, что у него был возлюбленный, которого он потерял. Мы расстались, даже не спросив имён друг друга.
Впрочем, нет! Я пытался спрашивать дважды, но мой вопрос по непонятной причине остался без ответа. А моим именем тот незнакомец даже не заинтересовался.
Я вынес из того случая одно важное открытие о себе — мне отнюдь не неприятны объятия и ласки другого мужчины. А прежде я даже и не думал, что такие отношения приемлемы для меня. Это стало поворотной точкой, после которой я совсем по-иному смог отнестись к чувствам Тацуми.
Тем не менее, я вовсе не переживал из-за нашего расставания, не вспоминал незнакомца слишком уж часто и не пытался искать его. А когда порой наталкивался на это странное воспоминание в собственных мыслях, со стыдом корил себя за столь безрассудное поведение и столь несуразный первый опыт. Как я вообще мог никого к себе не подпускать долгие десятилетия, отказать в близости своему хорошему другу и коллеге, чтобы однажды, спустя несколько лет, оказаться с незнакомым мужчиной в гостиничном номере? Позволять трогать своё тело и прикасаться к чужому телу самому? Никакое количество выпитого не служило мне оправданием. Естественно, о подобном никому не хотелось рассказывать. Я и молчал, делая вид, будто ничего такого со мной никогда не случалось. И, уж конечно, я не пережил тогда подряд четыре оргазма!
Что же происходило сейчас? Сколько бы ласк я ни получил от Кадзу, хотелось ещё. И удовольствие могло бы продолжаться бесконечно, но я невероятным усилием воли остановил себя, чтобы не напугать его своими безграничными потребностями.
А потом мы отправились в источник, и там Кадзу позволил, наконец, прикоснуться к нему… Этого я жаждал даже с большим нетерпением, чем собственного наслаждения. Моё удовольствие стало завершённым именно в тот миг. Я видел его экстаз и испытывал сжимающее горло сладкое волнение от мысли, что он сейчас полностью в моей власти, но эту власть я не выпросил и не выманил хитростью. Кадзу-кун сам позволил. Это было наше обоюдное желание.