И он, недолго думая, быстро нанёс себе на груди несколько довольно глубоких надрезов. Потом разодрал рубашку на полосы и туго забинтовал раны. Алая кровь извилистыми ручейками побежала из-под бинтов по коже и закапала на крупные, бархатисто-зелёные клубничные листья, смешиваясь с моей.
«Красиво, не правда ли?» — широко усмехнулся Саки.
«Ты чокнутый», — в шоке прошептал я.
«С болью надо дружить. Тогда научишься получать от неё удовольствие. Однажды я покажу тебе. Уверен, тебе понравится!»
К моему несчастью, вскоре он сдержал слово.
Снова тот же самый сарай, но снаружи, кажется, ночь. Слышится шум дождя. Меня опять затащили сюда против воли, а я даже не пытался кричать, потому что ненавижу чувствовать себя слабым. Ненавижу, когда меня спасают и жалеют, в то время как я сам беспомощен и бесполезен. Я сам ведь заварил эту кашу, согласившись на тренировки с ним, мне и расхлёбывать.
Влажные пальцы шарят по коже. Я брыкаюсь и кусаюсь, но это всё равно, что пытаться справиться с гиппопотамом. Почему он такой тяжёлый? Как ему удаётся удерживать меня, будто тростинку? Ведь мы одинакового роста и телосложения. Не понимаю, не понимаю!
— Будешь сопротивляться, — шепчет он мне на ухо, — прижму, как следует… вот здесь. И знаешь, что тогда с тобой будет? Вынужденный це-ли-бат. Пожизненно.
— Отвали, пьяная сволочь!
Возле уха раздаётся противное хихиканье.
— Да я выпил саке с друзьями. Так это к лучшему, ведь с трезвых глаз кому ты понадобишься? А я ещё хотел кое-чему научить тебя… оч-чень интересному и полезному!
— Руки убери.
— Хи-хи… Кадзу-тян сердится… М-м, а ты ничего…
— Слезь с меня, скотина!!!
— Ещё и кусаешься, засранец! Получи!
Аж искры из глаз посыпались. Ненавижу. Ненависть поднимается внутри мутной, удушающей волной. Остаётся лишь одна мысль: «Прикончить. Убить. Оторвать голову». Но сопротивление бессмысленно. Эта сволочь сильнее. Его тело словно отлито из свинца. Бить по нему бесполезно, это вызывает лишь злорадный смех.
— Сказал — придавлю. А ты не послушал. Сейчас продолжим, но с другой стороны, — он вздыхает с притворным сочувствием. — Терпи. Ничего заживляющего у меня сегодня нет. Забыл. А бежать туда-обратно в самый разгар ливня не хочется. Вот незадача.
Не плакать. Не стонать. Не показывать своей слабости. Закусываю губы до крови. Я сумею. Выдержу. Никто об этой мерзости не узнает.
Спустя несколько минут он отходит в сторону, брезгливо вытирая руки о платок. Швыряет испачканный комок ткани мне в лицо.
— Надоело. Скучный мальчишка. Ни одна игра с тобой не в кайф. Даже до конца доводить не хочется.
Разворачивается и уходит. Дверь сарая захлопывается за его спиной.
Я лежу, царапая ногтями землю, и лелею внутри свой застывающий в камень сгусток ненависти, словно дорогое сокровище.
А потом сознание уплывает куда-то, и я проваливаюсь в спасительную тьму.
Меня приводит в чувство ветер, ворвавшийся внутрь. Он влажный, желанный, освежающий. Не помню, как давно я здесь? Сколько времени прошло?
Сакаки-сан бросается ко мне, ощупывает мои руки, плечи, осматривает лицо, потом замечает изодранные бёдра, сочащуюся по ногам кровь. Его глаза в ужасе расширяются, ноздри начинают раздуваться от гнева. Он достаёт из кармана складной нож и поспешно разрезает верёвки, которыми я связан. Впервые вижу его таким — злым и молчаливым — и это невероятно пугает. Наконец, он цедит сквозь зубы:
— Я — негодный умалишённый старик! Я опозорил себя перед вами, мой господин. И чтобы искупить вину, я убью этого грязного выродка, а потом покончу с собой!
— Не надо, — пытаюсь успокоить я своего воспитателя и телохранителя. — Поклянись, что оставишь его мне!
— Господин, — Сакаки сжимает кулаки, — я всажу в него прямо сейчас все пули из своего ружья! Позвольте мне! Это ведь я один виноват, что не уследил за ним!
— Не марай руки об эту мразь. Говорю — он мой.
— Обопритесь о моё плечо! Я провожу вас до спальни.
— Позаботься лучше, чтобы нас никто не видел. И, слышишь, Сакаки, я приказываю тебе не убивать его! Я сам отомщу ему. Понимаешь? Сам.
— Слушаюсь, господин. Но теперь я буду внимательно следить за каждым его шагом, и если он ещё раз хоть пальцем вас тронет, хоть косо взглянет на вас … Я немедленно покончу с ним!
Я поднимаюсь на ноги, наблюдая за тем, как моя кровь снова медленно начинает капать на деревянный пол…
Сон прервался. И я никак не мог понять, в какой реальности очнулся.
Как иногда от усталости двоится перед глазами, так же двоилось сознание. Никак не получалось сфокусироваться на том, где я нахожусь.
Я чувствовал чей-то взгляд, направленный на меня, но не мог открыть глаза, словно находился под гипнозом. Прохладная ладонь скользила по щеке. Чужой аромат духов… Хотя в энергии, исходящей от этой женщины, было что-то притягательное: надрывная страсть и безысходная печаль.
«I’m so sorry, Kadzu-kun. I’ll never forget you. I’ll never forgive you. I won’t let anybody else touch you. I’m so sorry. I need to consume your soul».*
Голос леди Эшфорд? Кажется, да, но в то же время — не её. Ледяной, отстранённый. Из него исчезли все дразнящие интонации, даже её милое, неприкрытое ехидство.
«Мы — пустые сосуды без содержимого. Мы должны держаться вместе до последних дней этого порочного мира, Кадзу-кун».
Откуда эти фразы? Она никогда не говорила их мне. Какое-то странное дежа-вю. Я усилием воли попытался собрать своё внимание. Откуда Эшфорд-химэ взялась в моей спальне? Я же отвёз её в Митаку четыре часа назад.
И этот сон… От него на губах до сих пор какой-то металлический привкус. Слёз и крови, должно быть.
Половины из того, что я увидел сейчас во сне, со мной никогда не случалось!
Да, Саки много раз избивал меня и несколько раз действительно запирал связанным в сарае на сутки и более без еды и питья, но никогда он не заходил настолько далеко!
Почему в таком случае я отчётливо помню то, чего никогда не было?
Почему в этих воспоминаниях у моего телохранителя другая фамилия, хотя и то же самое лицо, а в моей собственной душе царит такая чёрная ненависть? Я бы даже рискнул сказать, она гораздо омерзительнее всех тех вещей, что творил со мной во сне сводный брат!
«Be asleep. You are so tired. Forget about my presence».**
Рука ложится на лоб. Женщина, которую нельзя увидеть, хочет, чтобы я теперь забыл обо всём, но это вряд ли получится.
И, проснувшись наутро, я сразу вспоминаю о случившемся. А над кроватью всё ещё висит в воздухе едва приметный аромат незнакомых духов…
На следующий день мне пришлось с горечью убедиться в двух вещах.
Во-первых, налаженный контакт с амулетом снова был утрачен. Сообщения на телефон приходить перестали, какие бы вопросы я ни задавал.
Во-вторых, в гостинице, куда я отвёз Эшфорд-химэ, хозяин почему-то ответил мне по телефону, что о постоялице с таким именем никто не слышал. Ни вчера, ни сегодня, ни в прошлом году. И вообще ни меня, ни леди Эшфорд в Митаке не видели. Вот чертовщина!
Я не поленился приехать в гостиницу лично, но разговор с хозяйкой не заладился.
— Господин что-то путает. Я вас впервые вижу, — с милой улыбкой сказала владелица «Чиисана Митака», захлопывая перед моим носом дверь.
Вот и всё. Можно себя поздравить. Я упустил Эшфорд-химэ.
Следующие четыре часа я просто бесцельно бродил по городу. Заехал в обсерваторию, затем в музей Гибли. Честно говоря, мне было без разницы, где убивать время, пока придумывается новый план.
В отчаянии я готов был даже в срочном порядке добраться до Киото, поймать за шиворот кого-нибудь из бывших профессоров физики и задать ему в лоб вопрос о том, какие побочные эффекты могли бы наблюдаться у человека, предположительно переместившегося во времени.
И после этого мне самому, безусловно, поставят весьма занимательный диагноз. Нет. Так дела не делаются.