Войдя, я с изумлением огляделся по сторонам. В гостиной от пола до потолка фантастическим видением застыла гигантская трёхмерная картина, сложенная из фрагментов, на первый взгляд, никаких не связанных между собой. Изображения выглядели достоверными до мельчайших деталей, словно кто-то сумел вложить кусочки реального мира в невидимую прямоугольную раму.
Я увидел мраморные пещеры, сверкавшие серебристо-синими переливами над прозрачно-голубой водой; дерево без листьев, чьи многочисленные извитые ветви были усыпаны сверху нежно-розовыми цветами, а чуть поодаль — другое, из ствола которого вытекала кроваво-красная смола. Вознеслась к небу тёмным столпом с плоской вершиной Кафедра Проповедника, а рядом, разрывая пополам скалу, припорошённую снегом, низвергалось в реку расплавленное золото огненного водопада.
Раскинулось меж высоких гор лазурное озеро. Интенсивно синие кораллы просвечивали в подводной глубине. Возвышалась на пьедестале статуя тёмного ангела, низринутого с небес, чьё правое запястье и ноги овивала змея… Но моё внимание немедленно приковал длинный подземный коридор с причудливо изогнутыми стенами, освещённый солнечными лучами. Казалось, кто-то сумел поймать океанские волны, остановить их движение и запечатлеть в камне. Однако, приглядевшись, я понял, что это всего лишь размытые дождями гигантские песчаные скалы, играющие в свете солнца тысячей оттенков от бледно-золотого до светло-карминового. Камень казался лёгким, ажурным, словно крылья бабочек. Его форму не меняла человеческая рука, но он выглядел бесценным произведением искусства. От этой картины захватывало дух.
— Что это? — спросил я, поворачиваясь к Кадзу и замечая его удовлетворённую улыбку.
— Мои запоздалые извинения. Те, что не на словах.
Он шагнул ближе и притянул меня к себе, забавляясь моим недоумением.
— Совершить задуманное стало возможно лишь благодаря нашей энергии. После разрушения Хрустального Шара ты освободился от власти Повелителя Мэйфу. Вся твоя скрытая сила стала доступна не только тебе, но и амулету. Свою же внутреннюю силу я давно позволил использовать рубину. В тот день, когда пытался сражаться против Энмы вместе с тобой. Хотя ты, наверное, не помнишь?
— Помню, хоть и воспринимал всё, словно сон, поскольку находился под контролем амулета.
— Тогда тебя не должно удивлять, что теперь, когда наши силы подпитывают его, рубин стал практически всемогущим. Сейчас он создал по моей просьбе полное подобие самых впечатляющих мест, которые я посетил в течение жизни. Амулет извлёк их из моей памяти, сделав копии в реальном мире. Мы оба можем попасть туда. Время внутри будет двигаться так быстро или медленно, как мы того пожелаем. Безусловно, если захочешь, мы можем отправиться в те же места в настоящем мире, но эти пейзажи — нечто большее, чем просто фрагменты памяти. Они пропитаны моими чувствами. Они продолжение меня. Если войдёшь внутрь, сможешь увидеть, чего тебе до сих пор не позволял амулет и моя гордость. Ты открыл мне душу, Асато-кун, а я о себе молчал. Хотел остаться в твоих глазах безупречным партнёром, способным свернуть Гималаи, не поцарапав и мизинца. Бесспорно, не только твои страхи создают преграду в наших отношениях. Моя демонстративная безупречность тоже стала одной из причин. Войди в любую из реальностей, и я даю слово, что не буду больше отгораживаться от тебя. Ты узнаешь всё, что пожелаешь.
Я взглянул на него и вдруг увидел то, на что недавно не мог и надеяться. Я понял, что стал единственным для него. До конца времён. И ни Апокалипсис, ни даже смерть Вселенной не смогут теперь изменить этого.
— Я хотел бы побывать во всех местах, которые вижу, — сказал я, не скрывая своего восторга. — Но для начала… Могу я взглянуть поближе вот на это место? — и я указал на песчаные скалы, чьи причудливые изгибы освещали лучи солнца, делая их похожими на прекрасный храм, выстроенный под землёй.
— Каньон Антилопы, — пояснил Кадзу. — Я знал, что он непременно привлечёт твоё внимание. Идём! — и мы шагнули в центр созданной рубином объёмной картины.
Время застыло, и я почти не ощущал его. Если верить рубину, когда мы вернулись, снаружи прошло около пяти минут. Но внутри этого странного иллюзорного творения мы провели много часов, бродя в подземных коридорах среди разноцветных скал удивительной красоты. Солнце играло на краях каменных выступов, даря обычному песчанику богатство оттенков, которое я и не мог вообразить.
— Некогда я мечтал, что в следующий раз непременно приду сюда с человеком, с которым соберусь прожить жизнь, — признался Кадзу. — И я исполнил это желание. А сейчас сделаю даже больше.
Он не позволил мне выдохнуть, прижав спиной к ближайшему выступу скалы…
— Очень удобно, — промолвил Кадзу, вовлекая меня в долгий поцелуй, — в отличие от реального мира, здесь нет никого, кто бы помешал… Нас не прервут ни люди, ни природные катаклизмы.
Он освободил меня от одежды и поспешно разделся сам. Солнце освещало обтёсанные водой оранжево-золотые камни и бледно-фарфоровую кожу удивительного мужчины, завлекшего меня в свой реалистичный сон.
— Ты можешь любоваться тем местом, которое тебе приглянулось, и получать удовольствие, Асато-кун. Я уверен, никто, кроме нас, ещё не занимался подобными вещами в каньоне, где существует нешуточная опасность утонуть во время ливня, а в хорошую погоду не найти укромного угла из-за толп туристов. Но нам с тобой повезло, мы можем сделать это без свидетелей.
Грань между физическим удовольствием и душевным наслаждением стиралась, ощущения тела и эмоции стали нераздельны. Ответ на каждое прикосновение его рук и губ — блаженство и экстаз. Сейчас никакие мои тревожные мысли не помешали бы всецело принадлежать ему, но когда я уже готов был просить его не останавливаться, Кадзу довёл нас обоих до пика наслаждения, тесно вжавшись в мои бёдра собственной разгорячённой плотью и целуя меня в губы.
— Никогда бы не подумал, что буду творить такое… Ты в очередной раз заставил меня забыть о сдержанности, — шутливо заметил он, едва касаясь языком мочки моего уха. — В реальном мире или в воображаемом, но ты способен уничтожить за мгновение весь мой самоконтроль. Давай отдохнём, прежде чем двинуться дальше.
Я согласился. Склонившись головой на его плечо, я просто ожидал, когда выровняется моё сбившееся с ритма дыхание.
Мы путешествовали внутри его воспоминаний, и даже не надо было спрашивать его о чём-то. Одно прикосновение к любому предмету — и вот я уже знал не только историю Кадзу-кун, связанную с этим местом, но все его эмоции из того отрезка времени.
Мы двигались из настоящего в прошлое, а потом из далёкого прошлого снова в настоящее через места, некогда посещённые им: внутренние островки его сердца, невидимые вехи, отмечавшие путь взросления. Я увидел его чувства так же отчётливо, как мраморные пещеры озера Дженерал Каррера, мягкие синие кораллы пролива Сомосомо, скульптуру падшего ангела в мадридском парке Ретиро или драконово дерево на острове Сокотра.
— Легенды гласят, что внутри него течёт кровь огнедышащих мифических существ, покрытых чешуёй, потому дерево и получило такое название, — пояснил Кадзу, когда мы оказались поблизости от растения, на коре которого блестела смола, похожая на кровь. — Мне в детстве часто снились сны про дракона, дарящего мне необыкновенную силу, которой нет у простых смертных… Те сны казались такими настоящими! Просыпаясь, я действительно верил, что обладаю волшебной силой, но отец мгновенно убеждал меня в обратном. Он всегда был безжалостен к моим детским фантазиям. Вскоре я разучился мечтать, и те сны исчезли. А матери вовсе не было дел до моего разыгравшегося воображения. Она всегда слушала мои рассказы о драконах и других выдуманных существах и лишь рассеянно кивала, не отвечая ничего. Я думал тогда, что её заинтересует нечто другое. Став постарше, я отчаянно искал темы для нашего общения, пытался вникать в то, что нравилось ей. В течение двух лет разделял её увлечение классической музыкой, коллекционированием кукол, рисованием, но расшевелить маму так и не сумел. Спустя долгие годы я понял, что ей, в общем, безразлично, о чём я говорю: о её фарфоровых куклах или о своих снах. С тем же успехом я мог также рассказывать ей, например, о дефекте межжелудочковой перегородки. Её реакция осталась бы прежней. Мои мысли и чувства её не интересовали. Отцу же, наоборот, было дело до каждой мелочи, происходящей в моём уме. Но если эта мелочь не соответствовала его представлению о качествах настоящего мужчины, меня сурово наказывали. Я должен был уметь контролировать себя, демонстрировать всем уверенность, внутреннюю силу и хладнокровие. Промахи не прощались, никакие извинения никогда не принимались во внимание. С пяти лет я должен был уметь решать свои проблемы самостоятельно. Именно поэтому уже в четыре с половиной меня предусмотрительно оторвали от приветливой гувернантки, к которой я привык, выставив её из дома и препоручив меня заботам Сатору-сан. Отец сообщил, что все свои проблемы я отныне должен обсуждать только с ним, не беспокоя отца по пустякам. Я так и поступал в течение последующих восьми лет. Однако, став подростком, начал скрывать свои личные неприятности даже от него, не желая выглядеть слабаком в глазах отца. Сатору-сан часто сокрушался по этому поводу. Он привязался ко мне, любил и опекал, словно родного сына. Пожалуй, он был мне намного ближе, чем члены моей семьи. Впрочем, отец тоже многому научил меня, и это пригодилось мне во время обучения в университете и позже, когда я стал заниматься медицинской практикой. А мама своим отстранённым отношением невольно вынудила меня искать кого-то, кто способен на искренние, сильные чувства, — с этими словами Кадзу осторожно коснулся моей щеки. — Не спрашивай, любил ли я их. Мне самому непросто ответить на этот вопрос. Мои эмоции оказались не востребованы, поэтому мне трудно вспомнить, присутствовали ли они вообще? Но я бы совершенно точно не простил никого, кто причинил бы родителям боль. Если бы ты не вмешался в мою судьбу, я бы стал, как тот, кого ты знаешь. Я бы тоже решил мстить Шидо, потому что моя семья может быть какой угодно, но никто не смеет уничтожать её! Даже если родная земля подобна сухой пустыне, не приносящей цветов …