— Он сам сказал это?
— Да, поскольку был уверен, что я никогда не открою тебе правды из-за ревности, которую испытывает и он по отношению ко мне. В этом мы едины. Каждый ревнует тебя к другому. И у каждого, согласись, есть повод. Между мной и тобой стоит ваше с лордом Эшфордом прошлое. Между ним и тобой — боль и ложь, десятки смертей, твоя ненависть к собственным чувствам. И привязанность ко мне. Я надеюсь, что это хотя бы привязанность. Наивно ждать большего. Твоя душа изранена, её столько лет уничтожали всеми способами. Прежде чем чего-то просить у неё, сначала нужно излечить старые раны. И я приложу все силы, Асато-кун, чтобы исцелить их. А пока… С меня хватит и привязанности. Даже одного физического желания… Я готов быть для тебя тем, кем ты захочешь, не требуя иного. Я совершил ошибку, когда вместо откровенного разговора с тобой, предпочёл сбежать и препарировать свои раны в одиночку, но в тот день мне это показалось единственно верным решением. Я не хотел, чтобы ты видел мой гнев и ревность. Я собирался вернуться после того, как разберусь в себе. Ведь за минуту до этого я поклялся принять тебя любым и вдруг осознал, что не в силах принять твои чувства к лорду Артуру. И показать тебе, насколько мне больно, тоже не мог. И за своё малодушное бегство я сегодня прошу прощения. Подобное больше не повторится.
Я слушал Кадзу, неотрывно глядя ему в глаза. Я не ожидал, что когда-нибудь он решится раскрыть душу, но это случилось.
— Однако лорд Эшфорд, полагая, что я сохраню важную информацию, доверенную мне, не учёл одного. Я понял, что твоё сердце много лет подряд разрывается на части. Очень трудно любить и ненавидеть одного и того же человека. Невыносимо мечтать спасти убийцу. И я собираюсь прекратить твою боль… Теперь решение только за тобой: хочешь ли ты узнать о нашем с ним разговоре?
Я смотрел на Кадзу, чувствуя, как благодарность переполняет меня. Он мог не говорить, но всё же решил быть откровенным даже в том, что ему самому причиняло боль. А для меня это важнее всего на свете! Я должен понять, что за человек Мураки, разобраться, когда он играл со мной и лгал, а когда был искренен.
— Расскажи, — попросил я.
И Кадзу выполнил мою просьбу, повторив то, что я раньше узнал от Ририки из первого мира. Только теперь я точно знал, что это не ложь.
Я сидел в кресле, обхватив себя руками за плечи, пытаясь собраться с мыслями. Меня колотил озноб, внутренний огонь рвался наружу, но я не понимал, к какому объекту он стремится, поэтому просто позволял жечь себя, что пламя охотно и делало.
— У тебя температура, — констатировал Кадзу, присаживаясь рядом на корточки и касаясь моего лба. — Будь ты обычным смертным, я бы решил, что ты подхватил сильную простуду, но… Это ведь пламя?
— Да, — с трудом вымолвил я, пытаясь усилием воли смирить биение сердца. — Оно бунтует, словно живое существо. Не может принять услышанное. Как и я.
— Даже мне было тяжело после его признания. Но я знаю, что всё сказанное — правда. Он не лгал. Со мной был рубин, он не потемнел ни разу. Кроме того, моя собственная интуиция чего-то да стоит. Однако я не удивлюсь и не обижусь, если ты откажешься верить.
— Я верю. Ты не стал бы придумывать такое. Выходит, в кои-то веки Ририка не солгала… Мураки действительно неоднократно приносил себя в жертву и даже не рассчитывал на благодарность. Вообще ни на что не рассчитывал. В меру своего понимания о том, что составит моё счастье, защищал меня, — я обхватил голову руками. — И что мне делать теперь?
— Асато-кун, ты ничего уже не можешь для него сделать. Просто прими правду о том, что мы с ним похожи больше, чем хотелось бы. Мне неприятно признаваться даже себе, но во многих случаях на его месте я бы, пожалуй, поступал так же.
— Я не буду сражаться с ними, — вырвалось у меня. — Ведь и Ририка… За всеми завесами тьмы и жестокости спряталась маленькая девочка, у которой отняли мать, и за это она поклялась отомстить целому миру. Око играет её сердцем, а Ририка приносит собственные жертвы, искренне веря, что делает это ради воскрешения мамы! Но она только уничтожает себя, не принося счастья никому!
— Это так, Асато-кун. Но твоя сестра верит, что её цель — благая, иначе не поступала бы так. И лорд Артур, и Ририка-сан попали под влияние Ока. Тьма амулета переплелась с их сердцами. К сожалению, избавить их от этой тьмы невозможно. И если за текущий год мы не найдём способа заставить власть Ока над ними ослабеть, тебе придётся сражаться. Понимая всё это, тем не менее, придётся.
Я уткнулся лбом в переплетённые пальцы.
— Теперь всё стало ещё сложнее.
— Жалеешь, что я рассказал? — в голосе Кадзу прозвучала горечь. — Не следовало этого делать?
— Нет! — громко запротестовал я. — Всегда лучше знать правду. Кроме того, я представляю, чего тебе это стоило…
— Угадал, — горько усмехнулся он. — Я долго взвешивал «за» и «против», сомневался до последнего. Но потом пришёл к выводу, что худшие последствия будут у молчания. Однако мне хотелось бы продолжать молчать… Кто пожелает, чтобы у него был сильный соперник? К тому же собственный двойник.
— Но Мураки не соперник тебе! — вырвалось у меня.
Ничего не ответив на это моё замечание, Кадзу медленно вытянул сигарету из пачки. Поднявшись с кресла, отошёл к столу, стоящему возле стены, и опёрся о него бедром, отвернувшись от меня. Я услышал, как сначала зашумела включённая вытяжка, а потом щёлкнула зажигалка.
— Мураки тебе не соперник, — повторил я, наблюдая за пальцами Кадзу с крепко зажатой в них сигаретой. — Потому что… не важно, объединятся миры, или их останется два, но на новой земле ему я пообещаю лишь защиту и понимание. И ничего, кроме этого.
— А мне? — бесцветным тоном спросил Кадзу, всё ещё не оборачиваясь и выпуская изо рта кольцо сигаретного дыма. — Что ждёт меня, если мы выживем?
Я приблизился к нему, обхватил за плечи и коснулся губами его шеи. Проследил влажную дорожку языком до ключицы, расстегнул пуговицы рубашки и продолжил своё движение вниз, к животу.
Кадзу продолжал невозмутимо курить, но дыхание его участилось. В остальном его самообладанию можно было позавидовать: из губ не вырвалось ни звука. Я продолжал дразнить его, лаская обнажённую грудь и живот, но пальцем не касаясь остального. А там, я видел сквозь ткань брюк, было уже невыносимо тесно. Кадзу ткнул сигаретой в пепельницу, едва не промахнувшись. Взгляд его был расфокусирован. Я не секунду оторвался от своего занятия, сделав обманный маневр, будто желаю отступить, но этого мне не позволили. В меня вжались всем телом, раздвигая ногой бёдра, нетерпеливо сдернули брюки, и я оказался во власти рук, способных вознести меня к небу за считанные секунды.
На мгновение забыв о возбуждении, я сполз на колени и вобрал его в себя. Кадзу с глухим стоном подался навстречу мне. Лучшая музыка для ушей…
— Ещё!
Разве можно не исполнить такое властное требование? Ещё, снова, сколько бы он ни просил!
Внезапно Кадзу опрокинул меня на ковёр, разводя мои колени в стороны. Я не сопротивлялся, и тело не сжималось, ожидая продолжения.
Горячо и сладко внутри от его языка, и я замечаю, что невольно двигаюсь в одном ритме с ним, ловя губами собственные пальцы.
— Не останавливайся, — шептал я в исступлении. — Пожалуйста, не останавливайся. Я хочу этого, хочу так сильно… Так давно.
Кадзу вздрогнул и вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул. В конце концов, этот трудный день, должен завершиться чем-то хорошим.
Он помог мне найти в ванной всё необходимое и вышел, чтобы не мешать. На некоторое время я остался наедине с собой и с собственным смущением. Гнал проклятые мысли, которые могли снова всё испортить. Думал о нём: о его улыбке, длинных изящных пальцах, платиновых волосах, удивительном взгляде, проникающем в душу. Тёплая вода утекала, унося страхи и сомнения. Я не звал его. Каким-то образом Кадзу сам понял, что пора. Вошёл обнажённым, встал рядом, подставляя себя под струи воды, обнял меня за талию и поцеловал в губы. Его прикосновения были мимолётны и легки, но почему-то вызывали ещё большее возбуждение. Он провёл кончиками пальцев по внутренней поверхности моих бёдер, коснулся напрягшейся плоти, но не остановился, а скользнул рукой меж ног, по-хозяйски обхватывая ягодицы. Я с трудом терпел, опасаясь, что финал не заставит себя ждать.