Я кивнул. Операция без анестезии всегда болезненна, но правда лучше лжи, я всегда так считал и буду считать впредь.
— Как его зовут?
— Надеюсь, вы понимаете, что даже если ваши мотивы безобидны, я не стану ничего отвечать.
— Простите… Я редкий глупец! Мог бы догадаться сразу, когда он только открыл мне дверь. Вы сможете простить меня, сенсей? — он отчаянно смотрел на меня, и я не знал, что ему сказать.
Наконец, произнёс:
— Мне не за что вас прощать, и вы отнюдь не глупы. Просто слишком наивны и импульсивны. Это может создать много проблем в будущем. Однако не стоит переставать верить людям и любить их из-за одной неудачи с кем-то, кто даже не догадывался о ваших чувствах. Пообещайте, что в следующий раз вы скажете те же слова человеку, которого успеете хорошо узнать, тому, кто не воспользуется вашей добротой в гнусных целях. И удостоверьтесь сначала, что избранник не причинит вам боли, как это сегодня невольно сделал я.
Он изо всех сил старался скрыть подступающий к горлу ком.
— Мы больше не увидимся?
— Вам лучше не приходить. Разве что возникнут проблемы со здоровьем, но я от всей души желаю, чтобы этого никогда не случилось! Других причин для встреч у нас не может быть.
— Тогда я напоследок попрошу лишь об одном. Могу я прикоснуться к вам, сенсей? А чтобы я не разглядел в ваших мыслях ничего о человеке, который вам дорог, представьте себе чистый лист бумаги. Пожалуйста, не думайте, что я хитрю или пытаюсь манипулировать вами. Я просто мечтаю один раз ощутить вашу руку… Те пальцы, которые спасли мне жизнь… Не мимоходом и не случайно. Прошу вас!
Не знаю, что произошло. Находясь в шаге от него, я внезапно захлебнулся эмоциями — не своими, чужими. Почему? Может, этот парень не просто умеет понимать чувства других, но и внушать свои? Ощущая себя предателем по отношению к Асато, я представил себе белую поверхность, загородив ею своё сознание, и медленно протянул Куросаки-сан руку.
Юноша осторожно взял её, и не успел я сообразить, что он собирается делать, как парень поднёс мою руку к своим губам. Легкими нежными поцелуями, он прикоснулся по очереди к подушечкам пальцев, к каждой впадинке на ладони, каждой линии, исчертившей ее поверхность. Затем прижал тыльной стороной к своей щеке, тесно переплетя наши пальцы, и закрыл глаза, будто испытывал от происходящего неземное блаженство. Даже я не ожидал от шестнадцатилетнего юноши такой чувственности. Я должен был немедленно выдернуть у него ладонь, но не осталось сил. Мой мысленный щит, выстроенный против него, едва не пошёл трещинами и не рассыпался на мелкие кусочки, но всё же устоял.
Спустя пять минут Куросаки-сан медленно открыл глаза и посмотрел на меня совершенно по-другому: не смущённо или испуганно, а очень спокойно.
— Я рад, что у меня хватило мужества рассказать вам о своих чувствах. Обычно я весьма косноязычен, даже Асахина смеётся надо мной, поэтому извините, если обидел.
— Да какие обиды, — рассеянно пробормотал я.
Стоило всерьёз призадуматься о собственной реакции на происшедшее. Неужели и в самом деле мне настолько не хватало в детстве родительской ласки, что теперь я готов принять нежность от любого? Да ещё с благодарностью вилять хвостом, как полугодовалый щенок! Однако проблема в том, что прежде я ни от кого подобных флюидов и не улавливал, кроме Асато-сан.
От женщин, с которыми я встречался, я никогда ничего подобного не ощущал. Представительницы женского пола со мной встречались по совершенно иным причинам: из-за внезапно возникшего физического желания, чтобы я согласился взять студентку на стажировку, от скуки, из стремления похвастать перед подругой, и даже из-за «преклонения перед моей харизматической личностью». По большому счету, мне не нужно было слышать их объяснений. Я прекрасно понимал мотивы каждой из числа тех, кто приходили ко мне, чтобы скоротать время ночной смены. Они все, как одна твердили, будто любят меня, и, я уверен, многие сами верили в искренность своих чувств, но настоящей нежности я не ощущал ни от одной. Даже в отношениях с Орией, опасаюсь, дело было опять в этой треклятой харизме.
Пока Куросаки-сан говорил о преданности, я был уверен, что он подпал под власть моего природного обаяния, которое я не умел да и не желал контролировать. Но стоило ему коснуться моей руки, и я внезапно понял, насколько глубоки его чувства. Это была та самая неизмеримая глубина, которую я всегда подспудно искал в чужих глазах: стремление исчезнуть в любви к кому-то, позволить себе раствориться полностью, и при этом — нечто невинное, лишённое физического влечения. Точнее, влечение будет. Позже. В данный миг оно лишь зарождается, и направить его в правильное русло, иначе говоря, подальше от себя — моя непосредственная задача.
— Мне необходимо подготовиться к операции, — заметил я. — А вам лучше пойти прогуляться с кем-нибудь… из одноклассников. На улице сегодня отличная погода!
— Да, конечно. До свидания, Мураки-сан, — юноша собрался идти к дверям, но прежде, чем я успел попрощаться с ним в ответ, его кожу покрыла мертвенная бледность, и он неожиданно рухнул на пол.
Бросившись к нему, я слегка приподнял его голову и приложил два пальца к шее. Пульс очень слабо, но прощупывался. Обморок, не кома. Значит, обойдёмся без прекардиального удара. Я быстро расстегнул верхние пуговицы его рубашки, ослабил ремень на брюках и приподнял ноги, подложив под них кучу папок с отчётами о работе клиники, дневниками эпикризами и протоколами операций. В кои-то веки эта избыточная писанина действительно послужит на пользу. Налив воды из кулера, я стал брызгать Куросаки-сан в лицо и хлопать его по щекам. Спустя полминуты, поняв, что это не действует, кинулся к коробке с манометром. Закрепил манжету на предплечье Куросаки-сан, а другой рукой сунул ему под нос каплю нашатыря на ватном тампоне.
Манометр запищал, показывая крайне низкие показатели 45×28. Коллапс. А вот это уже плохо. Введу ангиотензинамид внутривенно, если не очнется через минуту… Пятьдесят семь, пятьдесят шесть… Метамин мягче, но менее эффективен. Сорок девять… Ещё понадобится препарат для питания сердечной мышцы.
Куросаки-сан глубоко вдохнул и открыл глаза. Увидев меня, сидящего с ним рядом, попытался быстро вскочить с места. Разумеется, у него тут же закружилась голова, и он пошатнулся, вцепившись рукой в моё плечо.
— Вам ещё рано, — я заставил его улечься обратно. — Подождите хотя бы пару минут.
— Я отключился?
— Просто обморок, ничего опасного.
— Почему?
— Стресс, пережитый несколько дней назад, и сегодняшние волнения — это две главные причины. К тому же вы не так давно перенесли серьёзные травмы после аварии и тяжело переживали разрыв с семьёй и историю с кражей денег. Вы работаете и учитесь. Это большая нагрузка. Усталость имеет свойство накапливаться, Куросаки-сан. Вам необходимо отдохнуть.
Неожиданно он напрягся и как-то странно посмотрел на меня, словно силясь припомнить что-то. Но потом сдался и расслабился окончательно.
— Вы снова спасли меня, сенсей.
— Забудьте о спасении. Я врач, помогать пациентам — моя прямая обязанность. Давайте я лучше помогу вам прилечь.
Мы вместе прошли эти несколько шагов до дивана, и он улёгся, отвернувшись к стене.
Не знаю, что с ним случилось, но он вдруг стал отстранён и молчалив. Я предлагал ему сок и чай, но он отказался ото всего, выпил лишь стакан воды.
Когда юноша покинул кабинет, я опять задумался о том, какие злые шутки устраивает судьба. Этот мальчик, пришедший сегодня рассказать мне о своих чувствах, даже не подозревал о том, что где-то в другом мире его двойника любил синигами с глазами цвета французской лаванды, а мой двойник стал причиной его смерти.
Почему я не имел сил просто взять и вернуться? Почему я предпочитал мучить его и себя, понимая, какой вред наношу нашим отношениям? Но я всё ещё не мог спокойно вспоминать его слова: «Кроме ненависти и смерти, меня с ним связывает то же, что и нас с тобой». Выше моих сил было забыть об этом и жить, словно не произошло ничего особенного. Асато ответил на мой звонок, но разговор снова не заладился. Мои вопросы и осторожные попытки узнать, как он там, без меня… Его сухие односложные ответы. Он перестал просить, чтобы я вернулся. Это было скверно, больно, обидно.