— Знаешь, в детстве я почти никогда не чувствовал себя счастливым, — внезапно признался Хисока, когда мы лежали рядом и уже готовились засыпать. — Разве что только с Асахиной… Но мне не позволяли с ней общаться. Все были против нашего сближения: отец, мама, Орито-кун. Однако когда меня запирали в подвале за то, что я в очередной раз дотронулся до кого-то и высказал кому-то неприятную правду, Асахина всегда прибегала, протягивала руку сквозь решётку и давала мне сладости. Она ухитрялась тайком приносить то, что запрещал отец. Её много раз ловили, отчаянно ругали, утаскивали с воем за ухо, запирали в спальне, но она только молчала, поджав губы, а, когда ей удавалось выбраться, снова прибегала и совала мне в руки лучшую еду с кухни. Если взрослые были заняты, а Орито-кун за нами не следил, она опускалась на колени перед зарешеченным окошком и рассказывала последние новости, случившиеся за день. Когда стала постарше, приходила читать книги про принцесс и принцев, держала меня за руку, чтобы я не сошёл с ума в то время суток, когда наступает вечер, а тени удлиняются. Сумерек я всегда боялся больше, чем ночи. Так и казалось, что в подвал вползёт чудище и сожрёт меня! Оно однажды и вползло. Когда мне исполнилось тринадцать, отец наказал меня в очередной раз, Асахину надолго заперли в её комнате, чтобы она не помогала мне, а на закате явился Орито-кун… — Хисока содрогнулся. Я открыл рот, чтобы сказать: говорить о неприятном не обязательно, но он уже продолжил. — Ничего не объясняя, он пнул меня ногой, а потом вцепился в моё горло. Он выглядел, как сумасшедший. «Значит, эмпат? Значит, всё чувствуешь? — зло спрашивал он. — Так почувствуй, как сильно я ненавижу тебя! Может, сдохнешь?! Ты забрал у меня любовь сестры, а я заберу твою жизнь». Это было невыносимо… Вся его злость на меня, желание уничтожить протекали через моё тело. Я потерял сознание. На другой день он опять пришёл, ухмыляясь. «Не сдох? Ничего, давай повторим». И опять его руки оказались на мне, я пытался сопротивляться, но сознание мутилось. Внутри Орито-кун сидело слишком много тьмы. Так он мучил меня много дней напролёт. Когда Асахина нашла меня, скорчившегося в углу, кажется, я не мог даже говорить. Я слышал, как она плакала и звала меня по имени, но у меня не было сил ответить. Она потом рассказала, как бегала к моей матери и умоляла выпустить меня… Оказалось, про меня забыли. Если бы не Асахина, я бы умер там. Четыре дня мне не приносили еду, а вода в кувшине закончилась двое суток тому назад, но я даже не чувствовал голода и жажды, поскольку ненависть кузена держала меня в подвешенном состоянии между этой реальностью и адом, царившим внутри него. Я вынужден был проваливаться в ад вместе с ним. Несколько недель после того случая я провёл в своей комнате. Отец даже пришёл извиняться, но потом меня в очередной раз заперли. И ночью, когда все легли спать, снова явился Орито-кун. «Думал, что отделался от меня? — спросил он. — Ничего подобного! Пока я жив, ты не выберешься из этого кошмара». Он проговорил какие-то непонятные слова, сущую тарабарщину, но я вдруг ощутил, что не могу пошевелиться. Он приложил ладони к моей голове, и страшная боль взорвалась внутри. Утром я очнулся от сдавленных рыданий Асахины и от того, что она сквозь решётку плескала в меня холодной водой, пытаясь привести в чувство. Я ничего не говорил, но она сама догадалась, кто мучает меня в моём заточении. Она притащила Орито ко мне под каким-то выдуманным предлогом и пыталась заставить извиняться передо мной, но он зло ответил, что скорее застрелится, чем сделает это. «Однажды я тебя убью или превращу твою жизнь в нескончаемый ад, заставлю всех отвернуться от тебя», — пообещал он. Увы, судьба распорядилась иначе… Я часто думаю, почему он так сильно ненавидел меня? Неужели только из-за того, что Асахине я стал дороже, чем он? Но, похоже, так и было. А ещё, прикасаясь к нему, я узнал, что он стал тайным любовником моей матери, когда ему исполнилось восемнадцать. Они встречались тайком за пределами дома в те ночи, когда отец уезжал из Камакуры. Но если бы я вздумал сказать об этом отцу, убили бы меня, а не его. Мне бы никто не поверил.
Слушая Хисоку, я молчал, сдерживая колотящееся сердце. Сказать что-то после таких откровений, было выше моих сил. Я просто гладил парня по голове, а потом мы засыпали вместе, подчас даже не раздевшись, но даже во сне я ощущал это тепло внутри себя, словно во мне разрасталось сияние звезды, огромной и яркой, способной спасти целый мир.
Я не понимал, что происходит, но эти дни с Хисокой, наши прогулки по Токио, его улыбку и сияющие глаза я всегда потом вспоминал, как самое большое счастье в жизни. Я никогда и ни с кем не изведал столь ненавязчивой радости. Но блаженное спокойствие продлилось ровно до следующего новолуния, когда ко мне пришёл Асато.
Конечно, мы оба знали, что встречаться в квартире больше нельзя. Хисока не должен был стать свидетелем наших отношений. Именно поэтому я попросил Лилиан сообщить Асато, что буду его ждать в полночь двадцать второго августа в баре «Джордж» в Роппонги, где мы уже однажды отлично провели время.
Окада-доно радушно встретила нас и угостила великолепными якитори и тэмпура собственного приготовления. И тут же снова обиделась на меня за то, что я пил только содовую. Асато, глядя на меня, тоже отказался от спиртного.
— Он дурно на тебя влияет, — осуждающе качала головой хозяйка, подавая плошку с рисом Асато и порцию тофу мне. — Сюда приходят согреть сердце хорошей музыкой и стопкой горячительного, а не запивать шашлыки минералкой, — грубовато укорила она нас обоих. — Ну да ладно, ради него я всё готова простить, — подмигнув Асато, она направилась к барной стойке, на ходу заметив кому-то из клиентов, что ему «уже хватит».
Я накрыл пальцы Цузуки поверх стола и крепко сжал их.
— Никогда больше не пропускай наши новолуния! Слышишь, никогда! Ждать встречи тридцать дней — невыносимо, а за шестьдесят дней я готов разнести половину Токио.
— Ты изменился, — внезапно заявил Асато-кун. — Я чувствую в тебе какую-то новую энергию. Прежде её не было.
— Все мне говорят про эту проклятую энергию, но никто не может сказать, что это такое. Видимо, общение с владельцами амулетов и их хранителями не прошло даром. Я чем-то заразился от всех вас, — отшутился я.
— А общение с тобой не прошло даром для Хисоки, — подмигнул Асато.
Я смутился.
— Парень стал общительнее, как я вижу по твоим воспоминаниям. И это здорово. Где он сейчас?
— Дома.
— Тебе придётся вернуться раньше, чем он проснётся, — серьёзным тоном заметил Асато.
— Тогда… нам не стоит терять времени, уже час ночи. До шести утра осталось не так много. Куда перенесёмся на этот раз?
— Не возражаешь, если в «Нишисиндзюку»? Око забронировало нам отличный номер.
— Пользуешься силой амулета для личных нужд?
— Бессовестным образом, Сейитиро, — подмигнул он мне.
Мы повалились на кровать, толком не раздевшись. Я гладил его плечи, чувствуя, как предательски дрожат пальцы. Он приподнялся навстречу мне, высвобождаясь из пиджака и рубашки, а я даже не мог помочь ему, ибо всё, на что меня хватило, задыхаясь от желания, впиться в его губы. Молния брюк и ремень поддались легко, и мои руки скользнули внутрь. Асато громко застонал, вжимаясь в мои ладони.
— Сейитиро, пожалуйста… Мне нужно всё и сразу.
Я склонился над ним. Он толкнулся в моё горло, проскальзывая глубоко, как никогда. Привычным жестом я обхватил его бёдра, помогая двигаться скорее. Его наслаждение ощущалось, как собственное, словно я внезапно стал эмпатом.
— Погоди немного, я сейчас, — Асато повернулся ко мне спиной, опираясь о подушку локтями. — Ты сможешь сделать это жёстче, чем обычно?
— Но вдруг я причиню тебе боль? — забеспокоился я.
— Не страшно. Возьми меня так, как если бы это был наш первый и последний раз. Если бы это был единственный раз, когда мы можем быть вместе.
Дважды просить меня было не нужно. Любоваться его стройным телом я мог бесконечно. Каштановые волосы и бледная кожа — невероятно красивый контраст. Белые простыни и чёрные покрывала, кремовые обои с рисунком, словно выведенным чернилами, заставляли контраст тьмы и света становиться ярче. Приглушённый свет ламп создавал странный эффект, будто мы сидим возле костра в снежную ночь. Сливаясь друг с другом, отдаёмся сплетению невероятных энергий, и звёзды вспыхивают внутри и вовне.