Я надавил кнопку звонка под фамилиями «Киёкава» и «Фудзивара». Дверь открылась. Поднявшись на второй этаж, я постучал в комнату. Щелкнул замок, и я увидел на пороге обомлевшую от изумления Асахину. За её спиной в розовом рюкзачке сидела малышка Моэка и таращила на меня любопытные глазёнки. Очень скоро из удивлённого лицо Фудзивара-сан стало насупленным.
— Что вы здесь делаете? — неприязненно бросила она в ответ на моё смазанное приветствие.
— Решил навестить Хисоку. По пути купил кое-что, — я показал бумажные пакеты с продуктами. — Можно войти?
Асахина продолжала стоять на пороге, поджав губы и скептически глядя на меня. Только теперь я осознал: вполне возможно мне здесь совсем не рады и беседовать со мной никто не собирается.
— Впустите меня, прошу. Я беспокоюсь за Хисоку.
— С ним всё хорошо. Он в безопасности. Вы можете возвращаться в Токио.
— Мне необходимо поговорить с ним.
— Нет, — коротко ответила Асахина, и это резкое слово никак не сочеталось с вежливой улыбкой, внезапно появившейся на её лице.
Она продолжала стоять, как каменная статуя Будды возле храма, не сдвинувшись ни на сун****.
— Почему?
— С некоторых пор каждое упоминание о вас вызывает у Хисоки желание отвернуться к стене и молчать часами. Ему часто снятся плохие сны. Он просыпается, выкрикивая ваше имя и имя доктора, который оперировал его после аварии… Да, знаю, вы спасли его от преступников, едва не похитивших его с Омотесандо. Однако мне не нравится, что в кошмарах Хисоки теперь с завидной регулярностью появляетесь именно вы и доктор Мураки. Кажется, Хисока каким-то образом пострадал из-за вас. Я не знаю, в чём дело, но не могу позволить, чтобы кто-то из вас двоих снова…
— Асахина, пожалуйста, позволь Тацуми-сан войти, — услышал я голос Хисоки из глубины комнаты.
Он прозвучал бесцветно, равнодушно. У меня всё перевернулось внутри. Фудзивара-сан неохотно посторонилась, буравя меня пристальным взглядом. Я вошёл внутрь и замер. Хисока сидел, скрестив ноги, на полу и с помощью хаси задумчиво ворошил остывший рамэн. Не похоже было, чтобы он хотел есть. И тут я заметил: Хисока сильно похудел, ключицы и скулы выпирали наружу. Он выглядел усталым и бледным, словно выписался из клиники не полгода назад, а только вчера.
— Что с тобой? — потрясённо прошептал я. — Фудзивара-сан сказала, будто ты в порядке, но я не вижу никакого порядка! Ты выглядишь, словно призрак.
Даже улыбка его казалась выцветшей, пустой, словно парень выгорел изнутри.
— Я сейчас… приготовлю тебе что-нибудь вкусное! — я попытался оживить мрачную обстановку. — Смотри, я принёс морепродукты. Давай сварим суп и запечём лосося. Хочешь?
Хисока продолжал смотреть на меня всё с тем же равнодушным выражением лица.
— Зачем вы приехали, Тацуми-сан?
Сердце колотилось уже где-то в горле, а спустя мгновение слова сами собой потекли наружу. Я не способен был их удержать.
— Потому что без тебя у меня в квартире стало пусто, и каждый день, возвращаясь с работы, я думаю лишь об одном: сейчас приду, а тебя не будет рядом, чтобы поужинать вместе! Каждую минуту я вспоминаю, как мы проводили время в Акихабаре и как ты радовался, когда у нас хватало денег на какую-нибудь мелочь, а я мечтал заработать побольше, чтобы подарить тебе на день рождения что-то стоящее! И ещё, зажигая перед сном ночник, я хочу видеть, как зелёный цвет абажура оттеняет твои глаза… Я — слепой идиот. Я наделал кучу ошибок и, возможно, ошибусь ещё много раз, но обещаю ради тебя постараться стать лучше.
— Это можно считать извинением? — его взгляд немного оттаял, в нём прорезался робкий лучик прежнего тепла.
— Безусловно.
— И предложением вернуться?
— Да.
— Но что вы скажете Асато-сан в следующий раз, когда он придёт? — Хисока выжидающе посмотрел на меня. — Я не делюсь отношениями ни с кем, а дружбы со мной у вас не получится. Так как же вернуться? И чего вы ждёте, если я вернусь? — он снова посмотрел на меня, и я к своему огромному облегчению заметил, что в его глазах появился знакомый задорный блеск. На меня глядели с надеждой, ожиданием, тревогой, мольбой…
Скрестив ноги, я сел с ним рядом, так что плечи наши соприкоснулись. Взял Хисоку за руку, обхватив его ладонь своей рукой. Асахина напряжённо наблюдала за нами, видимо, пытаясь вникнуть в происходящее, но пока отбрасывая прочь единственно верную догадку.
— Я не знаю, почему так вышло, — заговорил я, понимая, что теперь уже скрывать от Фудзивара-сан истину бессмысленно. — Когда я пришёл навестить тебя в клинике Дайго, я просто хотел тебя поддержать, чтобы ты не чувствовал одиночества, но я и подумать не мог, что всё так запутается. Тебе потребовалось восемь месяцев, чтобы осознать свои чувства. Мне понадобилось ещё больше. И если бы не Асато… На самом деле это он сказал, чтобы я ехал в Осаку.
Хисока нервно сглотнул.
— Стало быть, это не было вашим собственным желанием?
— Это было моим желанием с самого начала, но я никогда бы ему не последовал, если бы меня не подтолкнули. Представь ситуацию: взрослый мужчина и юноша, почти вдвое моложе его. Если бы я признал свои чувства к тебе, мне бы пришлось признать кучу других пугающих вещей. Например, что чувства, за которые я боролся полжизни, необходимо прожить и оставить позади. А, значит, пришлось бы причинить боль тому, кто очень любит меня и кто до сих пор дорог мне. Я ведь не большой мастак строить новые отношения. У меня хорошо получается только всё рушить… Как бы я рискнул выйти из привычной роли, из всего, с чем сжился? Если лошадь, привыкшую крутить мельничный жёрнов, спустя пятнадцать лет, освободить от работы, она будет продолжать ходить по кругу. Я слишком стар, чтобы учиться ходить по прямой.
— Но вы бы желали научиться? — теперь в его голосе зазвучала надежда. — Ведь вы хотите, иначе бы сюда не пришли?
— Ради тебя я готов попытаться, — я прижал его руку к своей щеке. — Я даю слово, что буду начинать ходить маленькими шагами и по прямой. И я не сделаю следующий шаг, не будучи уверенным, что и ты готов. Я никогда не раню тебя, не причиню боль. И если боги этой вселенной позволят мне прожить ещё немного, и мы оба дождёмся того дня, когда тебе стукнет двадцать, возможно, мы сумеем найти своё счастье. Всего четыре года осталось, если к тому времени я буду жив, а ты не передумаешь.
Его щёки вдруг ярко вспыхнули, словно внутри него горело пламя.
— Три, — поправил он меня, смущённо кашлянув. — У меня восемнадцатого октября день рождения. Осталось подождать три года. Не так уж долго, правда?
— Я не очень понимаю, — вмешалась в наш разговор растерянная Фудзивара-сан. — О чём вы только что говорили? При чём здесь три года и совершеннолетие Хисоки?
Не выпуская из своей руки ладонь юноши, я взглянул на Асахину и просто улыбнулся ей. Моэка тоже улыбнулась и радостно вцепилась ручонкой в густые волосы матери. Асахина ойкнула и начала отцеплять шаловливые детские пальчики от своей пышной шевелюры. Потом сняла с себя рюкзачок и выпустила Моэку на пол. Та быстро засеменила ко мне на четвереньках и, вцепившись в мой рукав, громко сказала: «О-одзи!»
— Вот она тебя и признала, — шутливо заметил Хисока, утыкаясь лбом в моё плечо. — Теперь ты стал частью семьи.
— И всё-таки, Хисока, хоть ты объясни, что значит весь этот ваш разговор? — требовательно проговорила Асахина. — Я ничего не поняла!
— Мы с Тацуми-сан собираемся жить вместе, когда мне исполнится двадцать, — с тёплой улыбкой сказал Хисока. — Я люблю Тацуми-сан и, надеюсь, он научится отвечать мне тем же. По крайней мере, он пообещал это сейчас в твоём присутствии. Только Нобору-сан пока ничего не говори, ладно? — предупредил он Асахину, заметив, что та хватает ртом воздух, пытаясь справиться с собой и не закричать. Пугать Моэку и соседей она не хотела.
— Умеешь ты делать сюрпризы, — только и смогла выдохнуть Фудзивара-сан, немного придя в себя от ошеломляющей новости. Потом сумрачно посмотрела в мою сторону. — Вы же понимаете, что я вас никогда не прощу, если Хисока будет несчастлив?