Взяв деньги, Мисаки отправилась обратно к мужу. Она не знала, как ей правильно поступить, но решила сначала обсудить с мужем вопрос о том, что им обоим делать дальше. Однако стоило ей заговорить о разводе, и отец бросился перед ней на колени. Он умолял простить его за то, что у него не получается обеспечить ей такую же роскошную жизнь, к которой она привыкла. Он складывал руки у груди и обещал, что будет работать день и ночь, но сумеет открыть собственное дело, и вот тогда они заживут. В сердце Мисаки снова вспыхнули угасшие чувства. Она поняла, что не в силах оставить мужа, да и бросить в приюте новорождённого сына тоже не сможет. Вместо того, чтобы подать на развод, она отдала Шуджи деньги, полученные от брата. Именно на них мой отец выстроил двухэтажный дом, на первом этаже которого разместил мастерскую.
Когда я родился, мама уже не была несчастной, да и отец снова стал таким, каким мама знала его до свадьбы: деятельным, весёлым, не лезущим за словом в карман.
Через полтора года родилась Ясуко, и мама утонула в любви к ней. Маму трудно было в этом винить. Ясуко-тян росла очень нежной и доброй девочкой. Её любили не только родители, она завоевывала сердца всех одним взмахом длинных ресниц. И глаза у неё были такие же, как у мамы — глубокие, тёмно-синие. Я не мог похвастаться такой же яркой синевой. Ясуко росла маленькой принцессой, которой ни я, ни родители ни в чём не могли отказать.
Наша относительно беспечная жизнь продолжалась ровно до того дня, когда Токио и Йокогаму сотрясло, и наш дом, построенный всего три года назад, сгорел. Мы уцелели лишь потому, что уехали отдыхать, а вернулись к руинам.
«Не надо опускать руки. Да, мы потеряли дом и мастерскую, но мы начнём сначала. Правительство обещало помочь. Национальный банк Японии будет выдавать деньги и векселя на восстановление домов, а уж и я как-нибудь постараюсь, не ударю в грязь лицом. Я ещё не разучился работать», — успокаивал маму отец, но та только испуганно прижимала к груди Ясуко и плакала.
Я лишь потом узнал, отчего были эти слёзы. Мама отлично понимала, что на помощь брата больше рассчитывать нечего, а восстановление потерянного собственными силами займёт много лет. Это означало одно: снова бедность, метания по дешёвым съёмным комнатам, плохое питание, холод зимой. Но теперь она была не одна, с ней находились мы с Ясуко, и о нашем здоровье тоже надо было думать.
Я ничуть не удивляюсь тому, что тайком от отца мама снова попыталась примириться с братом, но, как она и предполагала, он был непреклонен.
«Ты в прошлый раз уже обманула меня, — резко сказал он. — Кроме того, наша семья тоже понесла убытки после землетрясения. Мне нечего тебе дать. Обратись за гуманитарной помощью, как остальные пострадавшие».
Совет был жестоким. Конечно, Правительство старалось помочь, снизив налоги на импорт риса, отменив налог на строительные материалы и товары первой необходимости, но всего этого оказалось недостаточно. Из-за неумеренного выпуска государственных векселей иена обесценилась. В стране грянул финансовый кризис. Те, кому удалось немного поднять голову и выправить дела, снова оказались ввергнуты в нищету. Наша семья из этой ямы так и не выбралась.
Я отчётливо помню момент, когда отец перестал улыбаться. Его жизнерадостность испарилась. В углах губ и между бровей залегли складки. Он сильно изменился, стал жёстким и непримиримым. От мамы улыбок мы тоже не видели давно. Она угасала изнутри. Вместо того, чтобы поддержать её, отец с каждым днём только всё больше злился.
«Ты могла бы заняться шитьём или стать няней! Твой сын и дочь повзрослели. Сейитиро вполне может отводить сестру в школу и забирать её оттуда».
«Он ещё маленький», — заступалась за меня мама.
«Маленький? Ему восемь! Между прочим, я с пяти лет работал с отцом в поле, а мои сёстры с трёх лет помогали матери по дому. Что мешает тебе переложить на детей часть обязанностей и взять работу?!»
«Я не привыкла к такому», — голос матери стал похож на еле слышный шёпот.
«А к чему привыкла? Просить?! Так ты и этого сделать не способна!»
«Ты обещал, что вытащишь нас из бедности», — слабо упрекнула отца мама.
«Не в этой стране! — рассвирепел отец. — Только не здесь. Мы вовсе не потому живём плохо, что наши колодцы отравляют корейцы или боги нас прокляли за заигрывания с Западом. Мы дурно живём, потому что там, наверху, процветает коррупция, воровство и беспринципность. Любая рыба тухнет с головы. Наше правительство неспособно обеспечить нам достойную жизнь, пока само живёт в роскоши, несмотря на кризисы и землетрясения! Такое правительство не заслуживает преданности. Его нужно менять».
«Что ты говоришь? — глаза мамы расширились в ужасе. — Молчи. Накликаешь беду».
«А ты донесёшь? — бушевал Шуджи. — Вспомнила, какого ты происхождения? Вспомнила, как собиралась со мной разводиться?! Так ступай, не поздно ещё! Вернись к своей благородной семье. Они наверняка сейчас едят свежего лосося и запивают его французским вином, но, учти, я решил жизнь положить, но сделать так, чтобы мои дети жили в этой стране, гордясь ею, а не как я, горбатясь всю жизнь и оставаясь ни с чем!»
Ровно четыре года продолжался нескончаемый ад, состоящий из почти ежедневных скандалов и взаимных упрёков, а потом отец исчез. Просто пропал утром, оставив на столе выручку за последний месяц. Никакой записки о том, куда он отправился и что собрался дальше делать, мы не нашли.
Мама молчала несколько дней. Её лицо стало серым и неживым. Мы с сестрой не могли расшевелить её. В конце концов, подозвав меня к себе, она сказала, что, наверное, теперь, как старшему, мне придётся взять на себя обязанности главы семьи. Ясуко будет продолжать учиться, а я должен и учиться, и работать.
Вот так и вышло, что в двенадцать лет моё детство закончилось. Я подрабатывал в магазинах, в кафе, в порту. Везде, где приходилось. Раз в три-четыре месяца в нашу комнату приносили и подсовывали под дверь конверт без обратного адреса. Внутри мы находили несколько десятков иен. Мама в такие дни немного оживлялась. Она надеялась, что эти деньги присылает отец. Несмотря на их окончательно испортившиеся отношения перед разрывом, она верила, что он любит нас и однажды вернётся, но этого так и не произошло.
В мае 1932 года из Кореи вернулся Сайто Макото-сан с супругой. Его назначили премьер-министром Японии. Ещё несколько раз мама пыталась поговорить с нашим прадедушкой, но всё было напрасно. Он сказал Мисаки, что она сама сделала свой выбор и отказалась от семьи. Пусть не ждёт, что семья ей поможет. Тем более, у неё почти взрослый сын. Если муж бросил, пусть сын позаботится о ней. После разговора с дедом, мама несколько дней сидела, отвернувшись к окну, и плакала. Она перестала готовить еду, и эту обязанность взяла на себя Ясуко.
Так уж вышло, что, кроме Ясуко, у меня не осталось никого. В школе надо мной смеялись из-за моей бедности. Я подчас не мог позволить себе купить учебник по какому-нибудь предмету или лишнюю тетрадь. Я ходил в потрёпанной, кое-как зашитой собственными руками одежде и ботинках, которые мне давно были малы, и не разваливались совсем лишь потому, что я заклеивал их скотчем. Я ненавидел такую жизнь. Я не мог простить отца, бросившего нас на произвол судьбы. Деньги в конверте стали приходить всё реже, а когда я поступил в старшую школу, они пропали совсем. Видимо, отец, если это был он, решил, что я уже достаточно взрослый, чтобы полностью обеспечивать потребности семьи.
Ясуко никогда не жаловалась и не плакала, но по её глазам я видел: она не надеется уже ни на что. Девочки её возраста носили красивую, нарядную одежду. В гардеробе Ясуко не было ничего, кроме нескольких самых простых и дешёвых вещей. Я решил накопить денег на праздничное кимоно для неё, но в итоге был вынужден купить тёплую куртку, потому что моей сестре это оказалось нужнее.