Хисока покачнулся, но вовремя прислонился к соседней стене. У него пересохло в горле.
— Ты что, влюбился в этого знаменитого скрипача, на концерт которого нас месяц назад водили Асахина и Нобору-сан? — округлившимися глазами уставился Хисока на кузена.
— Да, — и Орито добавил, картинно играя бровями. — Возможно, потому что он на тебя похож?
— Идиот! — Хисока снова попытался уйти.
— Ладно, это действительно была очень глупая шутка. Забудь, — примирительно заговорил Орито. — Но всё-таки: не бойся признаться. Я за тебя и родителям ничего не скажу. Сам видишь, у меня похожая проблема.
— Как там Асахина? — неожиданно сменил тему Хисока.
— Помолвлена и собирается замуж. Нобору в следующем году увезёт мою сестричку, самого близкого мне доныне человека, в Осаку, где открыл свою мастерскую по ремонту мотоциклов. Больше я Асахину не увижу, — закончил Орито уныло.
— Почему же нет? Осака — это не Америка. Всегда сможешь приехать и навестить её.
— Но амулеты уже так часто у неё не выпросишь… Кстати, — щёлкнул пальцами Орито. — Идея! Нам не повредят амулеты на удачу! Давай напишем Асахине? Она сделает и вышлет почтой. Тогда и твоё, и моё признание не пройдут впустую.
— Нет, не надо, — Хисока добрёл до своей кровати и уселся на неё, скрестив ноги. — Если амулет нужен для исцеления — это одно. А влиять на чей-то разум или чувства я не желаю.
— Ты тошнотворно честный, — поморщился Орито, плюхаясь рядом с двоюродным братом на постель. — Так нельзя.
— Можно, — вздохнул Хисока, — и нужно. Кстати, ты никогда не говорил, как Асахина обрела дар сплетения волшебных амулетов?
— От мамы унаследовала. А та от бабушки Казухико. А та — от прабабки Мегуми.
— А прабабка от кого? От самой богини Аматерасу? — Хисоку мучило любопытство.
Орито придирчиво осмотрел свои вычищенные до блеска ногти.
— Там таинственная история была. Мама рассказывала, что в тридцать шестом году прабабушка была беременна, но на предпоследнем месяце серьёзно заболела и никак не могла поправиться. Доктор сказал, что, похоже, начались осложнения, и она может умереть вместе с ребёнком. Наш прадед узнал от соседей, что где-то в Суццу живёт целительница. Она исцеляет безнадёжно больных с помощью амулетов. Да, не все выздоравливали, иных спасти не удавалось, но тем, кому ещё не время было уходить, целительница помогала. Её Аюми-сан звали. Наш прадед не мог допустить, чтобы его молодая жена погибла. Он съездил в Суццу и привёз амулет. Только вместе с талисманом, та целительница передала ещё и такие слова: «Искра Маленькой Богини хочет покинуть меня и жить в тебе! Прими её». Как только прадед передал эти слова прабабушке вместе с амулетом, та вмиг выздоровела, а через какое-то время осознала, что дар Аюми-сан перешёл к ней. Такая история.
— Ничего себе, — Хисока покачал головой. — Правда, чудеса.
— И всё равно ты не хочешь амулет для любовной удачи? Даже после того, как я поведал тебе семейную тайну?
— Всё равно не хочу, — отрезал Хисока. — Надо по-честному.
— Так иди и скажи, если хочешь по-честному! — подтолкнул его в спину Орито. — Все говорят, он допоздна торчит на кафедре или в библиотеке роется. Зайди и признайся.
— Ты что! — перепугался Хисока, бледнея. — Он меня убьёт. Или из университета выгонит.
— Или, наконец, даст то, о чём ты мечтаешь каждую ночь, крутясь на постели и шепча его имя. А мне спать невозможно, — пожаловался кузен.
Бледность Хисоки снова сменилась яркой краской.
— Заткнись, — буркнул он. — Просто помолчи. И вообще ты обещал признаться Хидзири первым.
— Ну когда ещё он теперь приедет! — быстро выкрутился Орито. — Через год, не раньше. И, если честно, я тебе завидую. Твой предмет обожания каждый день перед твоими глазами, а я могу на Хидзири только на фото любоваться или слушать по радио. Тебе сами боги дают знак, что пора сказать правду!
Хисока судорожно сглотнул.
— Мне точно конец. Ты видел, какой профессор Тацуми строгий? Я даже не представляю, как заговорю с ним. У меня при виде его язык к нёбу прилипает. Ни слова не могу сказать.
— Так напиши записку, — посоветовал Орито. — О, через неделю тестирование. Напиши признание на верху теста. Заметит. Сто процентов!
— А потом меня вызовут к декану, чтобы отчислить за приставания к уважаемому всеми учителю. Вот будет позор! Отец мне многое прощал, но за такое точно прикончит. А мама ему поможет.
— Хорошо, — вдруг решился Орито. — Услуга за услугу. Я признаюсь за тебя Тацуми-сан, а ты сходишь и признаешься Хидзири-кун, когда он приедет выступать.
— Нет! Ни за что! Не смей ничего говорить профессору Тацуми от моего имени. Ни слова, понял? Я сам.
— Ну, как хочешь, — развёл руками Орито и едва приметно улыбнулся. — Сам так сам!
Этот год в Тодай дался Сейитиро труднее всех предыдущих. Он знал, что будет встречать Хисоку почти каждый день на лекциях, и ему придётся идеально владеть собой, чтобы не выдать собственных чувств. Он старался вести себя со всеми студентами как можно строже и холоднее. Поверхностно скользил взглядом по их лицам, читая материал, но старался не задерживаться ни на миг дольше положенного на одном-единственном, самом дорогом лице… Он ждал Хисоку столько лет и не имел теперь права всё испортить, когда со дня на день память юноши могла открыться. Но раньше этого момента он обязан был молчать и делать вид, будто Куросаки-сан для него такой же студент, как и прочие.
И он, кажется, перестарался с холодностью. Сейитиро замечал, как Хисока смотрит на него. Во взгляде парня читались надежда, нежность, страх, сомнения, неуверенность… Тацуми видел, что даже, ничего не помня о прошлом, Хисока испытывает к нему сильные чувства. Много раз, меряя по вечерам шагами пол студенческой библиотеки, мечась в постели или засиживаясь допоздна за столом на кафедре, Тацуми спрашивал себя, что ему мешает просто прийти в общежитие, попросить второго паренька по имени Орито Фудзивара выйти из комнаты и поговорить с Хисокой. Но он одёргивал себя, повторяя: «Рано. Не время. Спугну». И игра в прятки продолжалась.
Терпеть и притворяться становилось всё невыносимее. Видя Хисоку, Тацуми чувствовал, что не выдерживает. Воспоминания о прошлом, о ночах и вечерах, проведённых когда-то вместе, теснились в голове. Сейитиро сходил с ума, даже не подозревая, что Хисока страдает почти так же. Только юноше было ещё сложнее. Он думал о тысяче вещей. О том, как отреагируют отец, мама и друзья, узнав о его предпочтениях. О том, почему он вообще уродился таким неправильным, что вместо девушек глядит с вожделением на мужчину. О том, захочет ли Тацуми ответить на его чувства, если узнает правду, или опозорит на весь университет. Ни на один из вопросов ответов не находилось, и Хисока с каждым днём впадал во всё большее отчаяние, пока не поговорил с Орито.
Именно тогда созрело твёрдое решение: «Будь что будет! Если и потеряю место в университете, так тому и быть. Буду умолять декана и Тацуми-сенсея, чтобы хоть моим родителям не сообщали о настоящей причине отчисления. Но так дальше жить невыносимо».
Орито даже не подозревал, насколько плохи дела у Хисоки. Тот видел образ Тацуми постоянно, везде и всюду. Точно так просветлённых людей, говорят, никогда не покидает лик Будды. Хисока не мог сосредоточиться ни на учёбе, ни на тренировках по стрельбе из лука. Пришла пора покончить со всем этим. Орито лишь помог ему собрать волю в кулак.
На тестировании по философии Хисока сидел, как на иголках. Что отвечал и как, он почти не помнил. Единственное, что врезалось в память: вопрос про несчастного Фалеса, который любовался звёздами и провалился в колодец.
«Вот и я тоже скоро провалюсь. В яму, из которой не выбраться», — невесело подумал Хисока.
Занятие закончилось. Студенты один за другим поднимались с мест и сдавали свои листы преподавателю. Хисока шёл последним. Возле стола профессора намеренно задержался, дожидаясь, пока последний из однокурсников покинет аудиторию.
Наконец, они с Тацуми-сан остались наедине. Не дождавшись, пока Хисока положит свой тест на его стол, Сейитиро поднял глаза и постарался взглянуть на своего любимого студента как можно строже: