— Твои страх и неуверенность ранят меня гораздо сильнее, — заметил вдруг Хисока. — Неужели ты не можешь позволить самому себе хоть ненадолго расслабиться?
— Но если…
Хисока прижал указательный палец к моим губам.
— Прекрати. Не думай ни о чём. Просто делай то, что тебе хочется.
Я привлёк его ближе и положил обе руки ему на талию. Забрался пальцами под край его футболки и коснулся спины.
— Можно?
Он кивнул. Тогда я расстегнул его джинсы и помог ему снять их. Я догадывался, что мой напарник отлично сложен, несмотря на свою худобу. Так и оказалось. Узкие бёдра, плоский живот, подтянутые ягодицы … Совсем юный. Хисока мог влюбиться в кого-то другого и быть гораздо счастливее. Что же такого он нашёл во мне, старом, уставшем от жизни идиоте? И даже в таких делах мой опыт нельзя назвать богатым. Не разочарую ли я его?
Медленно провожу пальцами по напряжённой плоти, слегка сжимаю ладонь… Не торопиться. Ни о чём не думать. Забыть весь мир. Смотреть на него. На полуоткрытые губы, трепещущие ресницы. Впитывать тепло, чувствовать его движения, тянуться к нему, когда он пытается прижаться ко мне и поймать мои губы своими. Наши обнажённые бёдра соприкасаются, и от этого только острее становится наслаждение. Я изо всех сил сопротивляюсь тёмной волне, которая плещется на дне души. Сильная, неуничтожимая. Если подчиниться ей, то … Усилием воли заталкиваю темноту подальше. Усаживаю Хисоку к себе на колени. Он обнимает меня за шею рукой, другой продолжая ласкать меня. Его прикосновения неуклюжи, но чертовски приятны. Через некоторое время дыхание юноши становится прерывистым. Он слегка прикусывает мне мочку уха. Совсем не больно.
«Лучше бы болело…»
А потом резко вздрагивает и обессиленно прижимается ко мне. Я украдкой вытираю влажные пальцы о край своего юката, игнорируя внезапно возникшее желание поднести их ко рту и попробовать на вкус.
Хисока молчит, пытаясь отдышаться, потом поднимает голову и вопросительно заглядывает мне в глаза. Я улыбаюсь:
— Хорошо было?
Он смущённо отворачивается и тихо бормочет:
— Здорово.
И вдруг замечает, что со мной дело далеко не окончено. Соскальзывает с моих колен, и прежде чем я успеваю что-то сказать, его губы обхватывают меня… О, нет!
«ДА!»
Опасная темнота бурлит внутри, грозя прорваться лавиной. Влажно, горячо.
«Прекрасно!»
Запрокидываю голову. Рука сама собой тянется к его затылку, чтобы прижать крепче. Глубже! Дальше, полностью, целиком!
«Остановись! С ним нельзя так», — цепляюсь за голос собственного разума, который ослабевает с каждой секундой.
Как давно к моему телу никто не прикасался! Чудовище внутри изголодалось. Я слишком слаб, чтобы противостоять ему…
Паника. Наслаждение. Экстаз. Вспышка света под сжатыми веками и громкий, судорожный вскрик. Не узнаю собственный голос. Придя в себя, наклоняюсь, сползаю со стула, обнимаю Хисоку за плечи, испуганно заглядывая ему в глаза.
— Ты в порядке? Можешь побить меня. Хоть убей совсем!
О боги, я извращенец. Хакушаку по мне плачет.
Хисока долго молчит. Затем отстраняется и несмело спрашивает:
— Скажи, тебе хорошо было? А то я почему-то совсем не воспринимал твои эмоции. Так странно…
Смеюсь от облегчения, глажу его по голове, взлохмачивая светлые волосы.
— Да ты все мои сто-лет-назад уснувшие рефлексы разом разбудил! Не надо было так спешить. Мы же договорились продвигаться вперёд медленно и постепенно, чтобы не навредить тебе.
— Ты хотел этого, — откровенно заявил Хисока. — Не отрицай. Ты хотел именно того, что случилось. Думал об этом.
Интересно, какого цвета сейчас моё лицо? «Японский клён осенью», не иначе.
— Как-нибудь бы перебился.
— И часто ты вот так по жизни перебиваешься?
Невнятно мычу, ибо не знаю, что ответить.
— Больше никаких «как-нибудь», — категорично заявляет Хисока. — Отныне мы вместе и будем прислушиваться к желаниям друг друга.
— Я боюсь за тебя. Из меня всякая депрессивная пакость в избытке выплёскивается каждый день, а в такие моменты я вообще превращаюсь в поток негатива. По моей вине ты будешь снова чувствовать боль.
— А я обещал, что научусь её терпеть. И уже начинает получаться, как видишь.
Что ему возразить? Мои доводы исчерпаны, и я просто с благодарностью целую Хисоку.
— Спасибо, малыш.
Стоило Ватари убедиться в том, что со спасёнными людьми всё в порядке и попытаться выяснить, куда делся Мураки, мы узнали прелюбопытную новость: по данным муниципалитета Токио доктор считался скончавшимся месяц назад. По факту его смерти был выдан сертификат соответствующего образца, проведена процедура кремации и похороны. Сакурайджи Укё-сан получила в наследство имущество доктора за исключением нескольких личных вещей Мураки, отправленных в Киото на имя Ории Мибу.
Мы в гробовом молчании изучали данные отчёта в комнате у Ватари.
— Этого не может быть, — наконец, прошептал Хисока. — Мураки жив, поскольку моё проклятие всё ещё не исчезло!
— И свеча доктора во Дворце Графа по-прежнему горит, — задумчиво прибавил Тацуми.
Ватари хмыкнул и, потерев подбородок, предложил ещё раз проведать Мибу-сан.
У меня сразу зародилось паршивое предчувствие, что попытки поговорить с Укё-сан или Орией в данном случае ни к чему не приведут. И оказался прав.
Мы разыскали дом семьи Сакурайджи и, позвонив в дверь, представились коллегами Мураки по работе. Заплаканная Укё, оказавшаяся симпатичной девушкой, похожей на ребёнка, с отчаянием в голосе попросила нас уходить, сославшись на то, что ей сейчас тяжело, и она не хочет никого видеть. Пришлось удовлетворить её просьбу.
Мы телепортировались в Киото, но там натолкнулись на такое же нежелание Ории разговаривать с нами. Мибу-сан прислал вместо себя служанку, которая вежливо посоветовала возвращаться туда, откуда мы пришли. По меткому выражению Ватари, нас «корректно послали на Хоккайдо».
— Дела плохи, — заключил Тацуми. — Так мы не разберёмся в происходящем. Надо спросить у Графа, что бы всё это значило.
И мы отправились во Дворец Свечей, забыв золотое правило: если день с утра не заладился — не лезь напролом, дождись лучших времён.
Хакушаку-сама вместо ответа на наш вопрос предложил, обращаясь лично ко мне, простимулировать его мыслительные способности. Я в ужасе отказался. Тогда Граф картинно рухнул на диван и пожаловался на внезапно подскочившее давление. Ватсон царственно выпроводил нас вон, после чего — я подглядел через окно — поспешил с чашкой горячего чая к своему хозяину.
Пришлось вернуться в Мэйфу ни с чем.
В комнате Ватари мы с Хисокой и Тацуми-сан долго обсуждали происшедшее, однако ни у кого из нас не родилось ни единой идеи по поводу того, зачем Мураки решил снова прикинуться мёртвым, и каким образом ему удалось устроить самому себе похороны задним числом. Попытки выяснить, не появился ли на следующий день после «кремации» доктора где-нибудь на планете Земля мужчина тридцати с небольшим лет, чудом миновавший стадию ребёнка, подростка и юноши, не привели ни к чему.
— Будем ждать дальнейших событий, — подал здравую мысль Ватари. — Мураки обязательно выдаст себя. Тогда мы и вычислим его местонахождение.
Я не согласился с подобным планом действий, напомнив Ютаке, что Мураки может выдать себя только одним способом — серийными убийствами. Ватари возразил, что всё равно нет другого пути отыскать закоренелого маньяка. Надо ли говорить, что после слов Ютаки я мгновенно утратил своё недавнее спокойствие.
Ровно через неделю в ряде городов Европы от разных причин начали умирать люди, чьи души попадали в Мэйфу не сразу, а спустя несколько дней после смерти. Люди не помнили ничего, включая собственные имена. Если бы не этот маленький штрих, заподозрить причастность к их смертям кого-то, обладающего магическими способностями, было бы невозможно. Однако, сложив все факты, Ватари сделал следующий вывод:
— Какой-то сильный маг выкачал энергию из этих людей. Но для чего?
Никаких закономерностей в датах и местах смерти не прослеживалось. Двое случайных свидетелей утверждали, будто видели рядом с погибшими незадолго до их смерти темноволосого мужчину, чьего лица они не сумели разглядеть.