— За долгие годы мне удалось запомнить во всех нюансах и подробностях звук твоего голоса, — снова заговорил Тода, — шаги и движения, силу гнева и отчаяния, запах твоей кожи, её мягкость. Я видел твои глаза, когда в них стынет холод зимы и когда они сияют счастьем, но я до сих пор не знаю, каков ты на вкус…
Его пальцы легли поверх моих губ.
— Ты не сочтёшь это предательством по отношению к тому, кого любишь? Ведь на большее я и не претендую.
Мысли, как обычно, в самый ответственный момент спешно эвакуировались, и я просто молчал, не в силах ответить что-либо.
— Тебе неприятно? — серьёзно осведомился Тода. — Если так, просьба снимается.
Я задумчиво погладил длинные пряди волос, спускавшиеся на его плечи.
— Как ты можешь быть мне неприятен? Я выбрал тебя. Будь всё иначе, я никогда не спустился бы в то подземелье. Но зачем тебе знать, каков я? Ты разочаруешься. Я горький, как полынь.
— Возможно. Но я хочу проверить.
Он наклонился ближе и коснулся кончиком языка моего лба, век, обеих щёк, словно, в самом деле, пытаясь распробовать их на вкус. Пощекотал дыханием ресницы и, наконец, с коротким выдохом накрыл мои губы своими — твёрдыми, сухими, обжигающе горячими. Однако стоило мне ответить ему, как они смягчились, став по-человечески тёплыми и влажными. Тода скользнул языком по моим дёснам и зубам, проник глубже, исследуя нёбо и гортань, позволяя ощутить собственный запах. От него исходила причудливая смесь аромата костра и древесной смолы. Она напоминала о летних днях и солнце, сияющем над головой. Тода умело сдерживал свою силу. Не столько брал, сколько отдавал. Он вёл себя иначе, совсем не как тот, кто вечно лишал меня покоя. Его энергия не заставляла задыхаться, не выбивала почву из-под ног. Он мог разрушать, кому как не мне было знать об этом, но в данный момент проявлял чудеса созидания. Я чувствовал себя так, словно обрёл прочную точку опоры. Казалось, моя раздробленная душа неожиданно начала собираться воедино.
Внезапно Тода прервал поцелуй, шутливо боднул лбом мою щёку, как иногда это делал Бьякко.
— Обманщик, — зашептал он мне на ухо. — Ты не полынь, а стевия*. Сладчайший вкус — горькое послевкусие.
Неожиданно для самого себя я резким рывком привлёк Тоду ближе и обнял так, что у нас обоих хрустнули рёбра.
— До конца мира, до последних дней мы будем сражаться бок о бок! Клянусь, я не подведу тебя! — пообещал я.
Высвободившись из моих объятий, мой шикигами долго глядел мне в лицо, будто стремясь запечатлеть каждую чёрточку.
— Сузаку призналась, а я не решился тогда, но теперь тоже скажу: я люблю тебя всем сердцем, хозяин!
— Знаю.
Зачем я это сказал? Чтобы ему стало легче? Что я вообще мог знать о его чувствах до сегодняшнего вечера, слепой болван?!
Помню, как тяжело мне стало, когда он поднялся и, взъерошив мои волосы, ушёл. Почему-то мне показалось тогда, что я видел его в последний раз.
Дальнейшие события напоминали сломанный калейдоскоп с искривлённым стеклом.
На следующий день Тэнко обнаружила Сорю-сама в главном зале с мечом Футсуномитама, вонзённым в спину. Во дворце поднялась суматоха, ибо никто не мог понять, как подобное могло случиться. Тэнку казался всем твёрдым оплотом и надежным убежищем, куда никто посторонний не был способен проникнуть. Будучи не в состоянии исполнять свои обязанности, Сорю назначил Кидзина правителем Генсокай до своего выздоровления, а нам с Хисокой посоветовал вернуться в Мэйфу, ибо там сейчас тоже могла потребоваться наша помощь. Мы взяли с Кидзина слово немедленно поставить нас в известность, если в Небесном Дворце начнутся военные действия, после чего вернулись в Сёкан.
Здесь меня ждала новая неожиданность. Тацуми как ни в чём не бывало находился на своём рабочем месте и усердно писал очередной финансовый отчёт. Когда я, улучив минутку, попытался расспросить его о том, удалось ли им с Ватари разобраться в случившемся с Руй-сан, ответственный секретарь с удивлением спросил, что я, собственно, имею в виду. Я напомнил о том, как их с Ватари несколько дней назад отправили в Камакуру расследовать дело о затянувшейся беременности матери Хисоки. Сейитиро странно взглянул на меня и спокойно заявил, что ничего подобного не было, а потом с обеспокоенным видом пощупал мой лоб и поинтересовался, нормально ли я себя чувствую.
Я поспешно ответил, что всё в порядке, и телепортировался в лабораторию к Ватари, где повторился почти в точности тот же диалог с единственной разницей: Ютака заставил меня измерить температуру и взял у меня кровь на анализ. «На всякий случай, — пояснил он. — Хотя наверняка это последствие твоих неумеренных возлияний в мире шикигами».
Взволнованный я отправился к шефу и напрямую спросил, почему Ватари и Тацуми ничего не помнят о своей последней миссии в Камакуре. Настала очередь шефа изумиться. Он сказал, что не отправлял никого в Камакуру. Теперь у меня действительно разболелась голова. Когда же через минуту я решил заодно поинтересоваться, не удалось ли Тацуми-сан накопать новых данных о женщине с кинжалом, то услышал в ответ:
— А кто она?
Я терпеливо напомнил шефу о случившемся в подземной военной лаборатории, а затем повторил свой вопрос, но Коноэ-сан снова искренне удивился и заметил, что впервые слышит о сообщнице Мураки.
Я помчался к Тацуми, рискуя заработать репутацию сумасшедшего впридачу к своей и без того «весёлой» репутации лентяя и обжоры, и, расспросив его, а затем Ватари и Хисоку, с ужасом убедился, что об этой женщине вообще никто не помнит. Более того, любая информация, связанная с её личностью, мгновенно стирается из памяти всех, кому я говорю о ней.
На следующий день я пошёл другим путём: начал исподтишка подсовывать записки своим друзьям с просьбой поискать информацию о леди с кинжалом, не сообщая о том, кто она. В итоге вечером я получил в подарок от Тацуми пирожное с шоколадным кремом, от Хисоки два коричных рулета, а от Ватари лимонное мороженое. На мой недоумённый вопрос, зачем это всё было куплено, Хисока коротко пробурчал нечто вроде: «Какой ужас, ты настолько стар, что у тебя начался склероз». Сейитиро-сан и Ютака-сан с удивлением заметили: «Сам ведь просил!» — и показали мне мои записки, где я увидел следующие странные тексты:
«Тацуми-сан, я вас очень прошу купить мне пирожное с шоколадным кремом. Это жизненно важно!»
«Ватари-сан, пожалуйста, без вашей помощи я не справлюсь. Шеф запретил мне телепортироваться на Землю. Прошу, купите лимонное мороженое!»
Проклятие! Содержание моих записок изменилось! Как этой женщине удаётся вытворять такое, даже не присутствуя в Мэйфу? Представляю, что будет, если она начнёт убивать и стирать память свидетелям происшествий. Да она станет в тысячу раз опаснее Мураки, поскольку её вообще невозможно будет поймать!
Стоп, Асато, но ведь именно это и происходит. Люди умирают и забывают, кем были при жизни. Если эта дама обладает такой огромной властью над чужим разумом, с ней так просто не справиться.
Невольно вспомнилось, как в лаборатории она заявила, будто некогда я отказался сотрудничать с ней. Наверняка много лет назад она стёрла и мою память тоже, чтобы я забыл о сути её предложения, да и о ней самой.
Почему же не делает этого теперь? И что такого она мне тогда предложила? А самое интересное — каким лакомым куском соблазнила Мураки, чтобы стать его союзницей?
Или хозяйкой?
«Цузуки-сан, я заключил контракт с тёмными силами в шестнадцать лет», — прозвучал в памяти голос Мураки.
Я отказался, а он, выходит, согласился? Но что такого заманчивого она могла пообещать ему? Магическую силу, мир к ногам и желанное воскрешение ненавистного братца? А взамен, должно быть, попросила его душу и жизненную энергию людей, погубленных его рукой. Разумеется, мелочи. Милый пустячок.
Не верю! Мураки даже в юности не мог согласиться на такое. С его упрямством, гордостью и самолюбием отдать кому-то собственную душу? Да ни за что!
Точно. Ни с кем он не заключал контрактов. Это просто он так пошутил, чтобы сбить меня со следа. Разыграл в своей обычной манере…