Тебе надо — вот сам и действуй. 2 сентября 1924 года Руал Амундсен объявляет себя банкротом, его имущество будет описано, конкурсное производство откроется в суде по делам о несостоятельности. Скандал стал фактом. Мир в шоке.
18 сентября полярник отправляется из Ураниенборга в недолгую, но важную экспедицию. Едет в Дрёбак. Рядом с ним в «форде», который карабкается вверх по кручам, сидит Густав Амундсен. Наконец-то он занял надлежащее положение — он, всю жизнь воевавший с кредиторами, постоянно бравший в долг, тут пятьдесят крон, там сотню, терявший тысячи на чужих махинациях и вечно прятавшийся из опасения, что те, у кого он выманил мелкие суммы, поколотят его.
Полярник знает послужной список брата. Но как там король Хокон сказал о Хаммере? «Нельзя осуждать человека на веки вечные». Как партнер Густав был куда сподручнее чванливого датчанина. Реноме у Ежика такое махонькое, что вполне помещается у полярника в кармане, — очень удобный мастер-умелец.
Ровно в 12 часов братья входят в нотариальную контору, где состоится собрание кредиторов. Кроме того, присутствуют адвокат Эйнар В. Нансен, который теперь ведет почти все дела в отцовской конторе, и еще один молодой юрист — Лейф С. Руде, — назначенный управлять конкурсным имуществом. С детских лет будущий председатель Общества содействия лыжному спорту был большим поклонником полярника. Леона здесь нет. Это не его экспедиция.
При всех своих зимних интересах адвокат Руде не вполне представляет себе, во что ввязывается, принимая на себя управление конкурсным имуществом Руала Амундсена. В ближайшие несколько лет ему предстоит распоряжаться значительной частью норвежских полярных исследований. В докладе о конкурсном имуществе он констатирует, что экспедицию «Мод» преследовали «чрезвычайно неблагоприятные ледовые условия и режим течений. Именно в этом и должно усматривать главную причину банкротства».
Говоря о том, что побудило его объявить себя банкротом, Руал Амундсен ссылается на весьма благородный мотив, а именно желание «обезопасить остальных кредиторов», чтобы никто не мог упрекнуть его, будто он действовал в пользу брата. Этот довод не только подчеркивает его собственную добропорядочность, но имеет и другой плюс: наносит брату удар.
Перед Гаде он высказывается более откровенно: «Леон вынудил меня отбросить всякую учтивость. Теперь он тоже неизбежно станет банкротом». В письме дону Педро он изображает разрыв с братом в более достойных, однако не менее героических тонах: «К сожалению, должен уведомить Вас, что мой брат Леон уже не является моим управляющим: как только возникли неприятности, он отошел от дел. Стало быть, я совсем один, но сил у меня вдвое больше».
Весть о банкротстве повергает посла Гаде в шок, хотя он лишь коротко замечает, что «все это безусловно наводит на серьезные размышления». В Буэнос-Айресе сообщение тоже восприняли с ужасом. Дон Педро слаб здоровьем, но тем не менее полон «стыда и негодования на наших соотечественников, которые могли пренебречь всеми Вашими законными претензиями на поддержку в Ваших злоключениях». Датская газета «Политикен» констатирует, что Норвегия «заставила весь мир недоуменно покачать головой».
В письме послу Гаде адвокат полярника Алекс Нансен старается подчеркнуть, что в любом случае неверно утверждать, будто «норвежское государство и норвежский народ не хотели ничего предпринимать, чтобы воспрепятствовать банкротству Амундсена. Ведь Амундсен сам не захотел обращаться ни к государству, ни к общественности. Он сам объявил о своем банкротстве, и сообщение об этом безусловно явилось для большинства полной неожиданностью».
На другой день после собрания кредиторов в Дрёбаке полярник дает интервью газете «Тиденс тейн». Происходит это на Бунне-фьорде, в конфискованном холостяцком доме, который вместе с обстановкой оценен теперь в 30 тысяч крон. «Я совершенно один», — заявляет национальный герой, который лишился всего, кроме своих «сильных рук». Он не жалуется, хотя: «Я бы с радостью оставил у себя приемных дочек, но ничего не вышло». О девочках он говорит как об одном из аспектов научной работы: «Это ведь тоже был эксперимент. Видите ли, в Номе и вообще в тех краях народ не хочет признавать, что эскимосы способны развиваться, там бытует представление, что они могут подняться лишь до определенного уровня, но не выше». Поскольку полярный исследователь может констатировать, что «девочки прекрасно учились», его тезис, в общем, следует считать доказанным.