Хорхой сидел, как положено мужчине, когда он едет на лодке с женой, на корме с коротким веслом. Он не слышал, что говорили про него в Нярги, но знал, что все его видят и все гадают, куда он отправился с женой так поздно. Никто не должен знать, куда он съездил с женой и зачем; привезет он на дрова сухой плавник, утром один съездит и снимет сеть, и будут в стойбище говорить, что Хорхой хороший, заботливый муж, ездит с женой за дровами. Вот какие наши новые дянгианы!
— Отец Воло, куда мы едем? — прервала жена размышления мужа.
— За дровами.
— За дровами? Могла бы я с детьми съездить.
— Не твое дело!
— Как не мое? Сегодня репетиция, ликбез, я же…
— Аха, тебя там не будет, да? Этого боишься?
— Чего бояться? Никому не сказала, не предупредила…
— Это его не предупредила?
— Кого его?
— Я все знаю. Замолчи.
Удивленная Кала замолчала. Странный какой-то разговор ведет муж, давно так не разговаривал. О чем он? Кала родила ему троих детей, старшему, Володе, или, как в стойбище зовут, Воло, уже двенадцать лет, мужчина. Ссорились они редко, побил он ее раза два. С кем этого не бывает, погорячился, все же мужчина. Но с тех пор как стал председателем — грубого слова не сказал. Кала гордилась мужем, потому что ни у кого не было в стойбище такого красивого, умного мужа, как ее Хорхой. К нему приезжают со всех стойбищ, из района, даже из Хабаровска. Дянгиан ее Хорхой, все его уважают, даже Пиапон и старик Холгитон. Видный человек ее Хорхой. Лодка миновала остров Чисонко, проехала под обрывистым крутым берегом; здесь всегда, большое течение, и Кала гребла со всей силой, позабыв о муже, о неприятном разговоре с ним, руки ее заныли в суставах. Хорхой прижимал лодку к обрыву, где слабее было течение, и считал стрижиные гнезда. Лодка так медленно продвигалась, что он успел сосчитать все дыры в глинистом обрыве. Дальше потянулись тальники, за ними большой залив, где няргинцы выставляли на ночь сети.
— Устала, — проговорила Кала, когда заехали в залив.
— Это тебе не с чужими мужчинами ночи проводить, — со злобой сказал Хорхой, чувствуя, как напрягаются мускулы, как учащенней забилось сердце.
— Ты чего это, отец Боло?
— Чего? Это ты мне расскажешь.
Хорхой пристал к берегу, Кала вытащила лодку и встала, ожидая продолжения разговора.
— Рассказывай, с кем ты ходишь, когда нет меня?
— Ни с кем не хожу. С чего ты взял?
— Знаю все, я был бы плохой председатель, если бы не знал, что в стойбище делается. Говори!
— Нечего мне говирить.
— Позавчера ты гуляла с мужем Мимы?
— Нет. Не гуляла. Была на ликбезе, на репетиции.
— Ликбез, репетиция! Под этим делом распутничаешь?
Хорхой размахнулся и ударил жену. Он даже не заметил, куда, то ли в лицо, то ли в ухо: у него потемнело от злости в глазах, будто кто прикрыл их черной тряпкой.
— За что, отец Боло?
— За то! За то! За это!
Хорхой бил жену, не щадя кулаков, он вымещал на ней боль, стыд, которые перенес в районном центре. В Вознесенске собрались на исполком председатели всех сельсоветов. После исполкома, оставшись одни без начальства, они повели разговоры о своих делах, много говорили о женщинах. Председатель Болонского сельсовета рассказывал о девушках и молодых женщинах, которые ходят в школу на женсоветы, репетиции, ликбезы, чтобы встретиться с возлюбленными.
— Если какие и пользуются этим, то на всех нельзя валить, — возразил председатель Джуенского колхоза Пота Киле. — Так мы можем хорошее дело совсем испортить. Надо пресекать грязные разговоры, а кто занимается развратом, вызвать в сельсовет и крепко поговорить. Может, даже всем народом судить. Иначе нельзя. Что же, тогда мы не будем своих дочерей и жен отпускать в школу? Что народ скажет?
— Так я же не о себе, — возразил болонец.
— Это всех касается, может, наши дочери и жены тоже не святые. Вот сейчас мы на исполкоме говорили о шаманах, нам велели с ними бороться. Кто будет бороться? Старики, что ли?
— Комсомол должен бороться, — вставил слово Хорхой.
— Правильно…
— Ты уж там комсомолом правишь, — едко сказал болонец и полоснул Хорхоя острым взглядом. — Сам распустил их. У нас в Болони столько говорят о ваших, уши коробит…
Хорхой не придал значения словам болонца, усмехнулся и сказал:
— Мало ли что говорят, о ваших тоже говорят. Зачем сплетни собирать.
— Сплетни? Эх ты! Не знаешь даже, что твоя жена делает, а говоришь — сплетни.
Будто кто ножом ударил Хорхоя, он побледнел, не мог ничего ответить — такая боль сдавила сердце.
— Эх ты, сплетник! — выкрикнул Пячика Гейкер.