— Третьи, кажется.
— Боюсь, запоздали мы или такой тяжелый случай, когда мы с вами бессильны.
— Что, шаман один сильный? — беззастенчиво спросил Хорхой.
— Зачем так полярно противоположно ставить вопросы? Мы всегда считали шаманов и считаем своими врагами, они мешают нам работать.
— Я им покажу, как мешать, — пообещал Хорхой.
Возвратился Шатохин с большой десятилинейной лампой. Все вошли в фанзу, зажгли лампу. В фанзе находилось около десятка мужчин и женщин — родственников и соседей. Люди зажмурились от яркого света. Роженица лежала у двери на наскоро сколоченном топчане. Одета как все роженицы, в лохмотья, под ней охапка сухой травы. Шаман сидел на нарах и курил трубку, не обращая внимания на поднявшуюся суету. Доктор попросил всех покинуть фанзу, надел белый халат, вымыл руки и подошел к топчану. Женщина смотрела на него широко открытыми, усталыми и влажными глазами, губы ее были слегка приоткрыты, но не обкусаны, как представлял Кирка. Она тяжело дышала. Бурнакин долго осматривал и ощупывал ее, дал выпить какой-то порошок и отошел. Он не промолвил ни слова. «Хоть бы успокоил», — подумал Кирка. Он с первого взгляда на роженицу понял, что это то самое, о чем говорил Бурнакин, когда фельдшер не в силах что-либо сделать. Бурнакин вымыл руки, снял халат и положил его в портфель. Все он делал медленно, будто нарочно для чего-то растягивая время. Наконец открыл дверь и пригласил в дом Кирилла и его родителей.
— Осмотрели мы, можете шаманить, — сказал он.
Удивленный Кирилл уставился на него застывшими глазами и переспросил хриплым голосом:
— Ты сказал, шаманить можно?
— Да.
Бурнакин перешагнул порог. Кирилл взял за руку Кирку, спросил:
— Что это такое? Почему разрешает?
— Это его спроси. Он доктор…
— Скажи, Кирка, ответь…
Кирка шагнул за порог вслед за Бурнакиным. За ним вышел Кирилл и захлопнул дверь.
— Чего молчите? Говорите!
— Ты охотник, Кирилл, — сказал Бурнакин. — Сам знаешь, когда люди молчанием отвечают.
Бурнакин отвернулся от него и закурил. Кирилл застонал, как тяжелораненый, закрыл лицо обеими ладонями и побрел на берег Амура. Куда он мог пойти со своим горем, если не на Амур?
— Доктор, зачем разрешил шаманить? — спросил Хорхой.
— Молчи, Хорхой, — попросил Кирка.
— Как молчи? Почему молчи? Сам говорил, что шаман враг, и сам разрешает шаманить.
Бурнакин зашагал к сельсовету. Кирка пристроился рядом.
— Воды давно отошли, — сказал Бурнакин. — Только кесарево сечение спасло бы еще…
Хорхой с Шатохиным шли сзади.
— Завтра я покажу этому шаману, — бормотал Хорхой. — До чего дошло, сам доктор ему разрешает шаманить. Шатохин, завтра начнем воевать с шаманами.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
После смерти Майды притих большой дом Полокто, как все затихает в природе перед бурей. Дети Ойты и Гары тоже будто понимали напряженность в доме или скучали по любимой бабушке, примолкли, даже редко ссорились. Изменились отношения между женщинами. Гэйе и жены Ойты и Гары перестали разговаривать с младшей женой Полокто, не разрешали ей притронуться к чему-нибудь в хозяйстве; привыкшая к работе с малых лет младшая жена Полокто теперь оказалась без дела. Будь она искусной мастерицей, она нашла бы себе занятие. Молчали и мужчины. Вспыльчивый, несдержанный Полокто вдруг превратился в снисходительного доброго отца. Стал он необыкновенно добр к Гэйе, спал с ней чаще, чем с молодой женой.
— Не задабривай, отец Ойты, — говорила Гэйе. — В молодости за такие ночи я прощала тебе многое, а теперь зачем мне это, меня уже не так все тревожит. В этом доме теперь я хозяйка, как я скажу, так и будет. Ты знаешь…
— Я кто?
— Ты хозяин, но теперь я не стану тебя слушаться.
— Гэйе, нам немного осталось вместе жить, зачем ты затеваешь ссору?
— Впервые ты сказал правду, нам на самом деле осталось немного жить.
— Мы скоро уйдем вслед за матерью Ойты.
— Нет, мы разойдемся.
Гэйе почувствовала свою силу и была откровенна. Когда наступила пора взрыхлять землю и сеять семена, она с женщинами и детьми переехала на противоположный берег. За женами последовали Ойта с Гарой. В большом доме остались Полокто с младшей женой.
— Неужели так останемся одни? — спрашивала жена.
— А ты чего не рожаешь? — сердито спрашивал Полокго.
— Не знаю. Мне страшно одной…
Полокто тоже почувствовал тяжесть одиночества, и холодный страх змеей заползал в душу. К старости, к человеческой осени остаться одному, когда, казалось бы, всего он достиг?! У него большой дом, полный внуков и внучек, у него три лошади, наконец, у него было три жены. Все есть у Полокто, даже деньги, о которых он мечтал ночами — половина кожаной сумки серебра и меди. Всего добился Полокто, теперь бы ему жить спокойно, лежать в тепле между двумя женами, ласкать внуков и правнуков. Какая была бы прекрасная старость, если бы не смерть Майды. Будь она жива, все оставалось бы по-прежнему, дети не посмели бы бросить его, старого отца.