— Наше туземное письмо, — похвастался Чубак.
— Не говорите этого слова! — не выдержала Нина.
Ох, как она ненавидела это слово «туземец»! В Ленинграде, в институте, давно искоренили его, а тут на каждом шагу она слышнла его вновь и вновь.
— Это оскорбительное слово, поняли?
— Так все говорят, — растерянно пробормотал Чубак. — Был туземный съезд, организовали туземный район…
— Было, но не должно сейчас быть! Вы себя называете нанай — человек земли. Красиво, хорошо. Так и должны вас называть — нанай. И никому не позволяйте себя унижать: мы, мол, выше вас, а вы ниже, потому вы туземцы.
Она и в Нярги услышала это слово от Пиапона, и опять ей пришлось ругаться.
— Правда, это унизительное слово? — переспросил Пиапон.
— Да. При царизме власти вас называли еще инородцами, это также оскорбительно.
— Мы не знали, Нина. Теперь больше не разрешим нас обзывать, — пообещал Пиапон.
Лодка переплыла озеро в узком месте. Подул попутный северный ветерок, и лодка под парусом со звонкой песней заскользила с волны на волну. Проплывали мысы, заливы, галечные берега стояли с берестяными хомаранами. В Джуен приехали в сумерках. Нину провели к родителям Богдана.
«Здесь жилища земляночного типа, — отметила она, окидывая взором стойбище. — Рубленых домов еще нет».
В большой землянке, куда привели Нину, жили Пота и Идари, их женатый сын Дэбену с детьми, Токто с Кэкэчэ, Гида с двумя женами и детьми. Сплошные нары тянулись вдоль стен, где были проложены каны, по которым шел дым и обогревал дом.
Перед Ниной стоял среднего роста крепко сбитый охотник, упругий и прямой, хотя виски его припорошил уже первый иней. Он назвал себя и выжидательно смотрел на гостью.
— А ваша жена здесь? — спросила Нина, оглядывая женщин, стоявших возле холодного очага. Вышла Идари. «Красивая», — подумала Нина. Не знала она, какой красивой была Идари в молодости, когда сбежала с Потой из родного стойбища. Толстые косы ее тогда доставали до пят.
— Вы Идари? — сказала Нина и перешла на нанайский язык: — Твой сын Богдан наказал мне: мою мать обязательно обними.
Нина обняла окаменевшую Идари.
— Ты откуда? — тихо спросила Идари. — Из Ленинграда? Как там наш Богдан? Здоров?
— Здоров.
— А ты кто ему?
— Друг, товарищ.
— Хорошо, девушка, спасибо.
Нина ожидала слез, объятий, как в Нярги, и очень удивилась выдержке Идари, если не сказать, холодности ее; Пота тоже не выказывал радости, он посадил гостью на нары, позвал мужчин. Возле Нины сели Токто, Гида и брат Богдана Дэбену.
«Что же они так? — думала Нина. — В Нярги дяди, тети рыдали, а отец с матерью даже не обрадовались».
— Богдан письмо прислал, — сказала она.
— Здесь некому читать, — сказал Токто, — читай ты.
Нина прочитала письмо, перевела на нанайский язык. Она ожидала, что попросят вновь перечитать, но никто не просил. Только самая красивая и молодая из женщин смотрела на Нину невидящим взглядом, будто уснула с открытыми глазами.
— Жив, здоров, ну и хорошо, — сказал Токто. — Хотел учиться — выучился. Вон какое длинное письмо написал. Молодец, Богдан!
— Упрямец, — то ли похвалил сына, то ли осудил его Пота.
Перед Ниной поставили столик и еду. Постелили ей постель рядом с Идари. Несмотря на усталость, она не могла уснуть. Все ей казалось необычным в этом жилище: глубоко вырытая землянка, глиняный пол, холодный очаг, сплошные нары и сами хозяева землянки. Почему они так холодно отнеслись к письму Богдана?
— Ты устала, девушка, усни, не думай, — услышала она шепот Идари. — Усни, девушка.
«Вот еще, — подумала Нина, — успокаивает вроде. Что же Богдан рассказывал про родителей? Живут на Харпи, летом в Джуене. И все? Да, все. А про Пиапона? Что добрый, честный, справедливый, умный. Выходит, что больше про Пиапона рассказывал. Но сколько интересного и любопытного он рассказывал о дедушке Баосе! Неужели он дедушку любил больше матери и отца? Странно…»
Утром Нина проснулась позже всех. Прислушалась — тишина. Открыла глаза — нары пустые, все постели убраны. В окно бьет солнце. Нина оделась, вышла на улицу и зажмурилась от яркого света.
— Встала? — услышала она голос Идари. — Подойди сюда, умывайся, а я полью тебе на руки.
— Нет, я, пожалуй, на берег пойду, там умоюсь.
— На берегу тоже хорошо, только камни острые.
Возле летнего очага хлопотали Идари и красавица Гэнгиэ.
— Пойдем вместе на берег, — сказала Гэнгиэ и подхватила коромысло с ведрами.
Нина взяла полотенце, мыло, зубную щетку и порошок. Когда она все это разложила на корме лодки, Гэнгиэ спросила: