А за столом опять шли разговоры, и «ее Яков» оказался интересным, остроумным собеседником и рассказчиком.
И сейчас отсюда, из наполненной сухим теплом уютной комнаты, Якову Васильевичу все лишения походов — встречные ветры и мели, дожди и полчища комаров, заплесневевшие сухари и теклые баржи, изнурительное движение бечевой и работа с восхода до заката — все это казалось не главным, наносным, а оставалась движение вперед в новые неизведанные места, оставались станицы, которые они срубили на диких берегах, и оживавший вдруг от этих станиц амурский берег.
Встали из-за стола, по иркутским понятиям, очень поздно, когда часы с кукушкой пробили десять, нарушив давно установившийся в доме порядок.
— Ах, жаль, — искренне сокрушалась хозяйка, — Фимочка так и не успела ни сыграть вам, ни спеть.
— Успеет, мать, успеет, — благодушно рокотал Константин Севастьянович. — Вот завтра и послушает. Завтра у Афимьи день ангела, и герой наш обещал непременно быть.
На следующий день утром капитан наносил служебные визиты. Прежде всего он явился к начальнику штаба Буссе. В его прихожей у вешалки сидел солдат-вестовой, больше никого не было. Дьяченко попросил доложить о себе. Вестовой исчез за дверью и долго не возвращался. Прошло не менее двадцати минут, капитан успел разглядеть и просторную прихожую, и вешалку с полковничьей шинелью, и галоши под ней, и ряд гнутых стульев у стены. Наконец вестовой вернулся и пригласил Якова Васильевича в кабинет.
Начальник штаба, худой и бледный молодой полковник, встретил его стоя:
— Очень, очень рад вас видеть, капитан, — сказал он и показал на стул.
Усаживаясь, Дьяченко невольно подумал: «Нет, Буссе, видно, не снятся жертвы пятьдесят шестого года, больно уж у него вид холеный».
— В Иркутск вы приехали в отпуск? — тоже опустившись на стул, спросил полковник.
— Так точно, — ответил капитан. — Но я одновременно решил похлопотать и о делах тринадцатого батальона.
— Это похвально, — заметил Буссе. — Приятно видеть старательного офицера. Однако по всем служебным вопросам я попрошу вас обратиться в соответствующие управления непосредственно. Сегодня, видите ли, я не совсем здоров.
— Слушаюсь, полковник, — сказал Дьяченко, поднимаясь.
— Прощайте, капитан.
Так странно и неожиданно быстро окончился этот визит, на который Яков Васильевич, признаться, возлагал большие надежды.
Остаток дня капитан ходил по канцеляриям управлений штаба, добиваясь снаряжения и обмундирования, нужного батальону. Выяснял, как продвигаются бумаги о присвоении очередных званий Прещепенко и Козловскому, справлялся, не решилось ли, наконец, дело юнкера Михнева.
Там, в штабе войск Восточной Сибири, к нему неожиданно подошел поручик.
— Помните меня, капитан? — спросил он.
Что-то в лице поручика показалось Якову Васильевичу знакомым, но, пока он припоминал, где встречал этого офицера, тот сам сказал:
— Забыли? Поручик Коровин. Бывший командир вашей третьей роты. Когда-то я смалодушничал и оставил батальон. — Говоря это, поручик твердо смотрел капитану в глаза.
Теперь и Яков Васильевич вспомнил, как уговаривал этого офицера, ходившего в сплав с полковником Облеуховым, взять обратно свое прошение о переводе из батальона. Вспомнил, как он, волнуясь, говорил: «Они же, солдаты, не поверят теперь ни одному нашему слову. Мы их бросили… Трусливо бросили в снежной пустыне».
— Знаете, капитан, возьмите меня обратно в батальон. Вы не представляете, как надоели штабные интриги. У вас там, на Амуре, вершатся настоящие дела, а я просидел в штабе год, как карась в тине. — И доверительно добавил: — Я уже и рапорт подал. Если вы поддержите и зайдете к начальнику штаба, все моментально решится.
— Но он не здоров. Я утром был у него.
— Пустяки, — впервые улыбнулся поручик. — Болезнь и усталость — это маска, которую наш полковник натягивает с утра. Зато, видели бы вы, каким молодцом становится он, когда заходит сам Николай Николаевич.
Пришлось опять идти к Буссе. В его прихожей к этому времени стало многолюдно. Коровин пошел вместе с Дьяченко. Толпившихся в ожидании приема офицеров поручик знал и громко представил капитана: