Медленно тащился по Амуру огромный баркас, вызывая удивление у команд более подвижных барж, и своей громоздкостью, и тем, что с баркаса доносились блеяние овец, кудахтанье кур, а порой и совсем сельский крик петуха.
На баржах да и в станицах, которые миновал баркас, гадали: кто это и куда плывет на таком неуклюжем судне? На переселенцев не похоже, они бы везли с собой коней, коров, телеги. На таком баркасе свободно могла разместиться рота солдат, но и людей на нем не так уж много.
Иногда с барж, равнявшихся с баркасом, любопытствуя, окликали:
— Далеко ли, любезные, путь держите?
На баркасе отмалчивались, или измотавшиеся за дорогу, управлявшие непослушным судном казаки сердито отвечали:
— А туда ж, куда и вы!
Неудовлетворенные ответом, на баржах начинали подшучивать:
— А что это вы, любезные, кукарекаете?
Казаки угрюмо молчали, и это еще больше распаляло шутников.
— Слыш-ка, паря, баб у них нет, так они кур щупают, ишь, как кудахчут сердешные! — и вслед раздавался взрыв хохота.
Михаил Иванович Венюков, отправившийся в интереснейшую, как ему представлялось, экспедицию по реке Уссури, уже «переболел» обиду, нанесенную ему в Шилкинском заводе. Там его команде и был выделен этот злосчастный баркас, к тому же еще загруженный баранами и курами, предназначавшимися к столу генерал-губернатора. Сначала Михаил Иванович возмущался тем, что его экспедиция, которой надо было спешить к устью Уссури, превратилась в «задний двор» губернатора, но потом смирился с неприятными обстоятельствами и теперь каждый день пути использовал для работы.
В прошлом году, возвращаясь с Амура, он на лодке добрался до Сретенска и там получил известие, что генерал-губернатор собирается в Петербург. Пришлось спешить в Иркутск, чтобы доставить Муравьеву сведения обо всем сделанном на Амуре после его отъезда. Сведения эти были крайне нужны генерал-губернатору, чтобы убедить в столице маловеров и противников амурского дела в необходимости его продолжения и завершения. И Михаил Иванович помчался на курьерских в Иркутск.
Муравьева он застал уже одетым в дорогу. Во дворе стоял с подмазанными осями и уложенными вещами любимый генеральский тарантас, который Николай Николаевич предпочитал рессорным экипажам.
Выслушав Михаила Ивановича, генерал приказал ему явиться с отчетом в начале зимы в Петербург.
Начальник Венюкова Будогосский не мог простить ему поездку на Амур с генералом, считал, что сам он обойден вниманием Муравьева, и поэтому грубил, мешал в работе и даже присвоил несколько карт, изготовленных Михаилом Ивановичем.
Два с половиной месяца, прожитых Венюковым в Иркутске, были бы тягостны, если бы не вечера, проведенные в Сибирском отделе Географического общества, да встречи с Петрашевским и его друзьями.
Из троих видных петрашевцев, живших тогда в Иркутске, Михаил Иванович более всего сошелся с самим Михаилом Васильевичем Буташевичем-Петрашевским. Ему нравились резкая правдивость и злые насмешки Петрашевского. С ним интересно было поговорить и о науке, и о политике, и даже о насущных амурских делах.
Тогда же появилась в городе еще одна любопытная личность, Михаил Александрович Бакунин, сразу привлекший к себе внимание иркутского общества. В гостиных шептались, что он революционер, ниспровергатель престолов, приговоренный якобы уже дважды, а может, и трижды к смертной казни. Один раз смертный приговор ему заменил пожизненным заключением король Саксонский, потом австрийский военный суд приговорил его к повешению. Однако и это решение было заменено пожизненным заключением. Поговаривали также, что по требованию России он был переведен в Петербург и здесь лишен сенатом дворянского звания и приговорен на каторжные работы в Сибирь, но сам государь, — здесь рассказчики понижали голос до шепота, — по ходатайству Николая Николаевича Муравьева, позволил ему отправиться на поселение в Сибирь.
Так это было или не так, но рассказчики утверждали, будто у Николая Николаевича Бакунин бывал в любое время дня и ночи, их часто видели гуляющими вместе, причем Николай Николаевич называл Бакунина кузеном.
Лично познакомиться с Бакуниным Венюков не успел.
Все отчеты для генерал-губернатора были быстро завершены, и Михаил Иванович на курьерской тройке помчался в Петербург. Будогосский, опасаясь, что Михаил Иванович может пожаловаться на него Муравьеву, в последние дни перед отъездом стал вдруг очень любезен. Мало того, что он приходил к нему есть провожальный пирог и пожелал счастливого пути, но еще, чтобы до конца показать свое так неожиданно вспыхнувшее расположение, попросил сделать ему одолжение и приискать для него в столице портупею и разное шитье.