— Как же, — за всех ответил урядник Масленников, также входивший в команду Венюкова. — Давайте-ка, станичники, споем песню про Кумару!
Двое казаков отложили шесты, откашлялись и затянули в два голоса:
К удивлению своему, Михаил Иванович услышал, как «на устье Комары-реки казаки царя белого острог себе поставили», и даже описание острога с его рвом, валом, рогатками, и как потом на казаков «из раздолья широкого, из-за хребта Хингалинского, из-за белого каменя, выкатилось войско большое богдойское», и как в жестокой битве войско это было разгромлено.
Пораженный, Михаил Иванович думал о том, как веками сохраняет память народа предания о подвигах своих предков. Нет, недаром эти люди — казаки и солдаты — так безропотно переносят лишения походов, бросают насиженные места, чтобы вновь пройти дорогой предков, поселиться там, где они строили свои остроги, корчевали эту землю.
— Чудно, ваше благородие, — сказал урядник Масленников, находясь, как и Венюков, под впечатлением старинной песни, — после стольких-то годов, что и новый лес успел вырасти, опять на Амуре поднимаются Албазин, Игнашина, Кумара. Все как было. Чудно… — повторил он.
— Что ж чудного, — ответил Михаил Иванович, — просто побеждает справедливость.
— И чего они лезли, богдойцы-то, тогда? — спросил один из казаков. — И теперя их берег пустой, и тогда, сказывают, ни кола ни двора не стояло. А пришли, как в песне поется: «издалече, издалече, из-за хребта Хингалинского, из-за белого каменя…»
— И правда, станичники, чего им тогда воевать-то было идти? — впервые задумался об этом молодой казак.
Глубоко уважая Китай и его жителей — земледельцев и мастеров, философов и художников, — Венюков не раз поражался величайшей амбиции правителей древней страны. Даже во времена Ерофея Хабарова все народы, живущие на запад, на север и на юг от Поднебесной, они считали варварами. И когда в Пекин, преодолев огромное расстояние, прибывало посольство, прием его обставляли, как встречу вассалов. Подарки считали данью, а грамоту, которую вручал посол от своего государя, переводили императору так, что получалось, будто послал ее зависимый, ждущий покровительства данник. Странно ли, что, узнав о появлении русских на далеком и от Великой стены и даже от пограничного Ивового палисада Амуре, правители Китая восприняли это как дерзкую выходку забывшихся варваров и, собрав в течение нескольких лет войска, обрушили их потом на русские селения.
Михаил Иванович хотел поделиться этими своими мыслями с казаками, но услышал, как урядник Масленников спросил у молодого казака:
— Слышал, поди, говорят другой раз: «Сам не ам и другому не дам»?
— Так слышал…
— Ну вот и они так — ни себе, ни нам!
Казаки смеялись, а Михаил Иванович почему-то вдруг вспомнил сон: выбивают тревожную дробь барабаны, кажется, через весь плац военного лагеря на Ходынке под Москвой тянется живой коридор из солдат с розгами. А по этому коридору медленно волокут окровавленного солдата, на спину которого с каждым шагом со свистом опускается розга…
Шесть лет прошло с тех пор, как молодой еще офицер Венюков присутствовал при этой расправе над беглым солдатом, а снится она ему до сих пор. Тогда прапорщик Венюков прямо из лагеря, ничего не замечая вокруг, пешком бежал в Москву. Окружающая жизнь показалась ему такой жалкой, досадной ошибкой мироздания, угаром, от которого, чтобы не умереть, нужно было непременно выбраться на свежий воздух. «В жизнь науки», — решил он позднее и перевелся в дворянский полк на должность репетитора, что позволило ему посещать лекции в университете. И сюда, в Восточную Сибирь, Венюков отправился только потому, что надеялся с пользой приложить свои силы «к гуманной, общечеловеческой деятельности», как он когда-то записал в своем дневнике.
— Ваше благородие, — окликнул его урядник, — опять курица сдохла и один баран совсем квелый.
Это напоминал о себе «задний двор».
— Эдак мы до Усть-Зеи половину живности не довезем, — вздыхал урядник. — И чего им надо, кормим, поим, а они дохнут.
«Великое и обыденное, — думал Михаил Иванович. — Заселяем пустыню, внедряем здесь земледелие и промыслы, а сами в Иркутске вынуждены терпеть издевательства и мелочные придирки будогосских. Я собираюсь открыть для науки реку Уссури, дорожу каждым днем, чтобы оставить больше времени на экспедицию, а мне дают баркас, на котором полезнее было бы сплавить семейств тридцать казаков-переселенцев, и, словно в насмешку, загружают его птицей и баранами…»