Первое время попутчиками у него были солдаты 15-го батальона, хорошо знавшие путь по реке, среди многочисленных островов и проток. Они шли устанавливать почтовые станции. Но в начале мая солдатские лодки поотстали, и Бестужев с двумя гребцами из своих прошлогодних рабочих да со слугой Павлом, второй год делившим с ним дорожные невзгоды, продолжал путь вверх по реке самостоятельно.
Тянулись длинные амурские версты, изредка лишь оживляемые гольдскими стойбищами. Уже издали перед каждым стойбищем можно было разглядеть длинный, сбегающий от юрт к воде ряд кольев, соединенных перекладинами. На них жители вялят на зиму рыбу. Солдаты говорили, что в середине лета, когда идет горбуша, и осенью в ход кеты изгороди эти сплошь увешаны красной рыбой. Сейчас же на кольях провяливались желтые полосы калужатины. Вяленая рыба — юкола — и пшено зимой являются почти единственной пищей этого добродушного народа.
Стойбища встречались по три-четыре юрты, попадались изредка и более крупные — по двенадцать — двадцать юрт.
Обычно у самой воды стояли конические летние жилища, сооруженные из жердей, покрытых берестой. Поодаль от берега на возвышенном месте находились зимники с покатой до самой земли крышей, обмазанной глиной, смешанной с травой. Внутри их непременные лежанки-каны, по которым идет дым от очага и согревает жилище и его обитателей. В каждом стойбище возвышаются на четырех столбах амбарчики для рыболовных снастей, пушнины, домашних запасов. А на берегу лежали перевернутые вверх дном лодки и берестяные легкие оморочки.
В некоторых стойбищах Михаил Александрович видел грядки, засаженные маньчжурским табаком. И первое, что предлагали аборигены этих мест гостям, когда они под лай множества собак сходили на берег, была трубочка. Присев на корточки вокруг гостя, мужчины в конусообразных берестяных шляпах, с черными косами за плечами, и женщины, в расшитых халатах, с серьгой в ухе и медными и серебряными браслетами на руках, дымили своими длинными трубочками. Трубки эти часто совались в рот мальчишкам и девчонкам. Табак гольды держали в расшитых бисером кисетах с подвешенными к ним русскими полтинниками и рублями.
Михаил Александрович опасался, что весной Амур сильно разольется от таяния снега и льдов, как это бывает на реках Центральной России. Уровень воды действительно поднялся, но не настолько, чтобы мешать продвижению бечевой.
Часто на реку наползали туманы, но солнце и ветер разгоняли их, и тогда за черной хвойной тайгой то с одного, то с другого берега вставали синие горы с белками сверкающего снега в седловинах хребта и на вершинах.
Попутные ветры с Восточного океана помогали преодолевать встречное течение, но они же несли холод, несмотря на начавшийся май. Порой, чтобы согреться, Михаил Александрович сам садился за весла и тогда, за монотонной работой, уходил в воспоминания о родных, о Лене и Коле…
Как-то странно, полосами набегали короткие майские дожди. Иногда впереди туманилась даль, потом занавес дождя закрывал, будто перегораживал реку. Но подплывали к этому месту, а дождь уже прошел. Иногда дождь возникал позади, за кормой, гребцы ежились: сейчас он их догонит, но дождь уходил в сторону, к горам. Но бывало и так, что впереди и позади сияло солнце, а дождь обрушивался на одинокую лодку. Навес над лодкой мало помогал, приходилось приставать к берегу и спасаться под палаткой, ожидая, когда дождь отбарабанит и река успокоится.
В дождь на удивление жадно брала невиданная еще Михаилом Александровичем небольшая рыба с зеленовато-черной спиной и ярко-желтым брюшком. Она сильно заглатывала крючок и отчаянно скрипела пилками-плавниками. Гребцы так и прозвали ее скрипуном, однако гольды, увидев однажды их улов, назвали рыбу иначе, — «качатка». Ловилась она на любую приманку: кусочки сушеного мяса, внутренности рыбы, на червя или слепня. Гребцы варили из скрипуна, добавив для вкуса карасей, отличную уху, приспособились также зажаривать рыбок над костром, насадив их на прутики. Чистились эти рыбки легко, чешуи совершенно не имели и не были слишком костлявыми.
«Показать бы их Густаву Ивановичу, — думал Михаил Александрович, вспоминая натуралиста Радде, — что бы он сказал? Может, скрипун еще не известен науке? Да и любопытно было бы мне встретить этого подвижника-натуралиста».
Радде оказался легок на помине.
…Бестужев каждый день ожидал увидеть дым парохода. Он не оставлял еще надежды догнать где-нибудь по пути «Аргунь», «Лену» или «Амур» и перебраться на борт со своей командой.