Кузьма с Игнатом и Михайлой сидели у костра рядышком, курили. Уставшие за день солдаты лениво подшучивали над Кузьмой и его огородом.
— А что, — отвечал Кузьма, — вырастет картошечка, сами довольны будете.
Совсем неожиданно потянула Кузьму к себе земля. Позвала заложенной в крови памятью. Прослужил почти два раза по десять лет солдат и никогда не думал о полях и огородах. А тут нашел как-то неподалеку от лагеря удобную ложбинку и представил на ней огород, грядки. Даже будто уловил запах укропа. Но самое главное представил, что над грядками этими подсолнухи цветут. Даже защемило сердце у старого солдата. Вспомнил Кузьма, что у него где-то в сумке есть узелок с семечками, еще из Шилкинского завода.
А что если раскопать полоску земли да посадить, глядишь, через месяц расцветут подсолнухи. Еще ведь май, до осени далеко. В тот день отпросился у командира Кузьма, прихватил лопату и в ложбинку. Копался до темноты. Да много ли один сделаешь. Земля никогда никем здесь не копана, проросла корнями да кустарником. А так ничего землица — черная.
А вот сегодня капитан отпустил Кузьму с Игнатом и Михайлой. «Копайте, — сказал, — картошку посадим, будет приварок». Втроем-то хорошо поработали. Вскопали ложбинку, грядок нарезали, завтра садить.
Рано утром 30 мая, когда шел развод по работам, с той стороны, где стояло стойбище, зычно протрубил пароходный гудок. И тотчас на стрежень реки вывалил сам пароход, извергая из трубы черные клубы дыма, рассыпая искры. Строй линейцев возбужденно зашевелился и замер под сердитый окрик капитана. Пароход, борясь с могучим течением, бившим от утеса, медленно приближался к лагерю.
Дьяченко скомандовал батальону: «Смирно», — и вместе с поручиком Козловским взбежал на свою баржу. «Амур», — прочитал он название парохода.
У лагеря линейцев судно сбавило ход до самого малого. На палубе его стоял контр-адмирал. «Казакевич», — догадался Дьяченко.
— Чей лагерь? — донеслось с парохода.
— 13-й линейный Сибирский батальон! — сложив ладони рупором, крикнул в ответ Дьяченко.
«Амур», не останавливаясь, прошел дальше. Часу в пятом пополудни он вернулся, став на якорь рядом с баржами четвертой роты. На берег сошел уже знакомый Дьяченко по Иркутску командир «Амура» Болтин.
— Вот так встреча, капитан! — воскликнул он. — Где же вы оставили молодую жену?
— Там, где и вы! В сибирском Париже.
— Ах, жены, жены! Наши милые жены, — вздохнул Болтин. — Но я зимой непременно вернусь в Иркутск. Непременно. Основание для рапорта веское: сразу после свадьбы оставил жену. И единственное воспоминание о мимолетной семейной жизни, дорогой капитан, вот этот силуэт…
Болтин достал из внутреннего кармана форменного кителя кожаное портмоне и вынул из него обернутый папиросной бумагой, наклеенный на паспарту изящно вырезанный силуэт молодой женщины.
— А я не догадался сделать этого, — пожалел Дьяченко, рассматривая портрет. — С вами был контр-адмирал Казакевич? — спросил он.
— Да, я везу его из Николаевска. Идет встречать генерал-губернатора, который должен прибыть на Уссурийский пост. Но до Уссури я «Амур» не повел. Дошли до того места на протоке, где я в прошлом году сел на мель. А уж дальше Петр Васильевич отправился на шлюпках. Приказано ожидать его и генерал-губернатора здесь. Ох, капитан, от плавания с генералом до Николаевска зависит моя дальнейшая судьба. Сядем на перекат или откажут машины, и тогда мне хоть в петлю!
— Что так? — спросил Дьяченко. — Ждете очередного производства?
— Упаси бог! Хотя все мы, военные, немного карьеристы, и очередной чин никому еще не мешал, — дело совсем не в этом. Не угожу генералу или контр-адмиралу, значит, прощай отпуск! Не видать мне Иркутска и жены.
— Ну-ну, не расстраивайте себя раньше времени.
— Расскажите лучше о Николаевске, — попросил Козловский. — Это уже на самом деле город?
— Что ж, Николаевск, конечно, не Иркутск, но для такой окраины, безусловно, город. В нем одних частных домов считается уже до двух сотен. И протянулся он ни много ни мало на полторы версты по берегу Амура.
Но любознательному поручику этого было мало. Он водил капитана «Амура» по лагерю, показывал строящийся цейхгауз и казармы. Одна из них уже подведена под крышу, вторая только-только поднималась над землей. Ровным рядом тянулись палатки двух рот. Дымили под брезентовым навесом котлы временной кухни. Козловский сводил Болтина на утес, показал гольдскую кумирню, гнездо орлана, а сам расспрашивал о Николаевске, Мариинске, о Татарском проливе и ночью допоздна засиделся в каюте Болтина.