Шел октябрь. За дождями, ненужными уже ни людям, ни тайге, вдруг выдавались погожие тихие дни. Проплывали в небе запоздалые караваны птиц. Бесшумно срывались с деревьев последние листья. Покинул свое гнездо в Хабаровке орлан с двумя орлятами и орлицей.
Козловский торопился до ледостава закончить начатые постройки. В каждом готовом доме Невельской, Корсаковой и станицы номер четыре коротали в тесноте ночи казаки сразу нескольких семей. А утром вместе с линейцами выходили доделывать остальные избы.
Стояли уже почтовые станки на пути от Хабаровки до Горина. Жили в каждом из них по нескольку солдат. Станок — изба или просторная землянка. На берегу одна-две лодки, чтобы возить до следующего станка почту и курьеров. Вдоль берега длинная поленница дров, заготовленных по наряду для пароходов.
Поднялась большая казарма с красной крышей и на крутом берегу у мыса Джай. Эта казарма да несколько небольших домов пока и был весь город Софийск. В казарме, сидя у печки, молодой солдат Игнат Тюменцев сделал вторую зарубку на рукоятке своего охотничьего ножа. До конца службы оставалось восемнадцать лет. До Глани, до Мариинска, было всего тридцать пять верст. Рвался туда Игнат с первого дня, как высадилась рота в будущем Софийске. До того надоел ротному командиру, что однажды поручик Прещепенко вспылил, ударил Игната и обругал его последними словами. Но потом, как раз через неделю, понадобилось Прещепенко побывать в Мариинске, и он вместе с тремя другими солдатами взял с собой Игната. Как плыли, как обратно возвращались, не помнит Игнат. А вот встреча с Глашей врезалась в память так, что не забудется, наверно, до самой кончины.
На пристани в Мариинске Прещепенко сказал:
— Валяй, Тюменцев, ищи свою зазнобу. Только запомни: дел у меня здесь часа на три. Опоздаешь — голову оторву. Да ворон не лови по дороге. Козыряй, как положено, офицерам. Задержат дурака — сам розог всыплю.
— А где же искать-то? — растерялся Игнат, разглядывая здания на берегу. — Здесь казарм и домов столько, что за день не обежишь.
— Спроси у солдат, где, мол, каторжанки помещаются. Вот и найдешь.
И побежал Игнат в гору по дощатому тротуару. Первый же солдат 15-го батальона, волочивший к реке связку недавно оструганных весел, показал ему арестантскую казарму. Запыхавшегося Игната у казармы остановил молодой часовой:
— Куда прешь? Не знаешь, что ли, что здесь ссыльные каторжанки!
Объяснил ему Игнат, что хочет он увидеть Глашу, тоже ссыльную. Что из одного села они…
— Ишь чего захотел, — начал куражиться часовой. — А разрешение на свидание у тебя есть?
— Да ты, браток, пойми: времени у меня нет разрешение получать. Приплыли мы с ротным и сейчас назад плыть!
— Не могу, — сказал часовой. — Да и тетенек-то сейчас в арестантской нет. На работе они.
— А где на работе?
— В разных местах, — сказал часовой.
Услышав разговор, вышла из казармы пожилая каторжанка с перевязанной щекой и закричала на часового:
— Чего ты тут над человеком изголяешься! Сказать ладно не можешь. Кого тебе надобно, солдатик?
— Глашу мне, — сказал Игнат, — из Засопошной она.
— Глашку-то, — посмотрела внимательно каторжанка на Тюменцева. — Так она теперь не с нами. Ты шагай-ка вон туда, где солдатская слободка. Там спроси Ивана, отставного солдата, избу. Тамо-ка Глаша-то.
Побежал Игнат в солдатскую слободку, не думая, почему там Глаша, мечтая лишь о том, как встретит ее, как прижмет к груди. В слободке быстро разыскал домишко Ивана. Его тут все знали. Стоял тот домишко посредине небольшого огорода, лежали возле двери чурбаки, приготовленные для дров. Ни двора, огороженного плетнем, ни крылечка или сенцев у дома не было.
Без стука открыл дверь Игнат и сразу увидел Глашу. Сидела она на лавке у окошка и латала какую-то одежонку. А за столом хлебал из котелка уху пожилой солдат.
— Гланя! — позвал Игнат и шагнул через порог.
Подняла на него глаза Глаша, охнула. Медленно положила на лавку свое шитье, медленно поднялась, прижимая скрещенные руки к груди, а потом, ни слова не сказав, опустилась на лавку и заплакала в голос.
— Гланюшка! — воскликнул Игнат. — Да ты что? Вот он же я, приехал к тебе, как обещался. Или не признала?
Игнат взглянул на солдата, который, выронив оловянную ложку, сидел опустив голову, посмотрел опять на Глашу и шагнул к ней. Но остановился, услышав голос солдата:
— Жена она моя. А ты, поди, Игнат? Опоздал ты, Игнат. Ну, я выйду, а вы тут потолкуйте…