— Ладно, — опять сказал Михайло, — ты тут сиди, а я пойду, сучья поищу.
— Может, не надо, а то заблудишься.
— Не заблужусь!
Леший покряхтел и вылез наружу. Не возвращался он долго. Кузьма стал беспокоиться. И заблудиться может солдат, и ногу себе повредить, да мало ли что. Несколько раз он высовывался из лаза и кричал. Звал Лешего и прислушивался, но, кроме воя расходившегося бурана, в ответ ничего не доносилось. Наконец в пещеру просунулся Леший и бросил к ногам Кузьмы несколько сучьев.
— В одну сторону сходил, нет сухих дров. Теперь пойду в другую, а ты сиди.
Кузьма засунул руки за пазуху, отогрел их немного и решил запалить хоть маленький костерок. Он сложил сучья, подложил под низ самые мелкие. Вынул из ранца и засунул под них последнее письмо старшего брата, полученное еще в Шилкинском заводе. Хоть и жалко было, да что поделаешь. Свой кремень Кузьма потерял. Он оторвал лоскут подклада от шинели, натер его порохом и положил на полку замка ружья. Спустил курок, порох вспыхнул и воспламенил тряпку.
Это был проверенный в походах способ. Загоревшейся тряпицей Кузьма поджег бумагу, и пока она разгоралась, стянул сапог и достал солому, служившую ему стелькой. Пучок соломы поддержал огонь. Задымили, загорелись мелкие сучья, осветив каменистый свод небольшой пещеры. Сразу стало веселей. А там и Леший приволок вывороченную из-под снега коряжину. Он бы ее не заметил, да, на счастье, запнулся за нее, перешагивая сугроб.
— Ладно, — сказал он, протягивая к костру руки. — На ночь дров нам не хватит, так хоть обогреемся.
Воздух в пещере быстро нагревался. А в двух шагах от костерка бушевал буран. Он поворачивал тянувший наружу дым и бросал его назад в пещеру. Солдаты кашляли, вытирали слезы, но были довольны: спасены, буран пересидеть можно. А не найди Леший пещеру — пропали бы.
Так у костерка, экономя сучья, они пересидели буранную ночь. Зато, как бы в награду за испытание, на следующий день Кузьма и Михайло неожиданно вышли к большому стойбищу. Десятка полтора жилищ, амбарчики и вешала для вяленья рыбы открылись солдатам, когда они обогнули заросший лесом мысок. Все эти строения располагались на высоком берегу. Поднимаясь по утоптанной тропе к стойбищу, солдаты услышали сердитые крики, возбужденные голоса, плач, ожесточенный собачий лай, чьи-то стоны.
— Что это у них? Может, помер кто или зверь охотника задрал? Пойдем-ка поскорей! — сказал Леший.
— Не торопись, давай сначала посмотрим, — остановил товарища Кузьма.
Они поднялись на бугор и, прячась за невысокими дубками, стороною от тропы вышли к стойбищу. Выглянув из-за деревьев, Леший присел и махнул Кузьме, чтобы тот подошел поближе.
— Ты посмотри, посмотри, что они тут вытворяют, — шепнул он.
Кузьма выглянул из-за спины Лешего и увидел поваленного на землю гольда, которого избивали палками двое маньчжур, а может, китайцев. Рядом на нарте, на ворохе пушнины, сидел еще один дородный маньчжур и что-то сердито кричал стоявшим в стороне перепуганным жителям стойбища. Еще два маньчжура волокли к месту расправы старого плачущего гольда.
— Маньчжур-то всего пять, а жителей вон сколько, — опять сказал Леший, — а боятся, не перечат…
В это время палка в руках одного из маньчжур обломилась, он схватил вторую и так ударил лежащего на снегу охотника, что тот, до этого только стонавший, закричал. Маньчжур, восседавший на нарте, захохотал, и Леший не выдержал.
— Ну, берегись! — воскликнул он и выскочил из кустов.
Кузьма кинулся за ним. А богатырь солдат уже схватил за шиворот обоих маньчжур, избивавших гольда, приподнял их и стукнул друг о друга. После этого он швырнул их на землю и направился, расставив руки, к главному маньчжуру. Тот от неожиданности и страха перекувыркнулся через нарту, и перед Михайлом оказались его ноги. Михайло ухватился за них и вниз головой приподнял маньчжурского начальника над нартой, хорошенько встряхнул его и бросил лицом в снег.
Маньчжуры, тащившие старика, отпустили его и отбежали в сторону, а те, с которыми Михайло уже расправился, все еще ползли ногами вперед в разные стороны, боясь подняться.
Кузьма за это время подбежал к нарте и поднял свалившиеся с нее неуклюжие кремневые ружья.
Все происшедшее ошеломило и маньчжур, и жителей стойбища. Наступила тишина, в которой слышалось только постанывание и кряхтение вставшего сначала на карачки, а потом севшего на снег толстого маньчжура.
— За что это они вас? — спросил Михайло.
Гольды, со страхом уставившись на него, молчали.
— За что били-то, спрашиваю? — повторил солдат.