— Сегодня, господа, «сутолка» отменяется. Карты я убрала. Сегодня мы будем читать рассказ «Севастополь в декабре месяце».
— Бр-р, опять про зиму… — шутливо ежился Козловский.
— Чье сочинение? — спрашивал адъютант батальона.
— Право, не могу сказать…
Афимья Константиновна доставала привезенную из Иркутска книжку журнала «Современник», всего трехлетней давности, и, значит, по амурским понятиям, совсем свежую, листала ее и говорила:
— Подписано: «Л. Н. Т.». По-видимому, кто-то из офицеров, участников обороны Севастополя.
— О Севастополе! Давайте, — оживлялся Козловский.
— Вот вы и будете читать, — передавала поручику журнал хозяйка.
А когда после чтения и чая офицеры вставали из-за стола, Афимья Константиновна говорила:
— В следующий раз каждый расскажет какую-нибудь историю из своей жизни.
— А что если я не переживал никаких историй? — спрашивал Козловский.
— Не скромничайте, поручик, что-нибудь да припомните.
Приглашали на вечера солдат-песенников и, послушав их, расходясь, жалели, что в Хабаровке, кроме сигнальной трубы да барабанов, нет никаких музыкальных инструментов.
— Летом приплавим пианино из Иркутска, — обещала хозяйка. — А пока, что поделаешь.
— Эх, далеко Прещепенко, — вздыхал Козловский, — с ним можно было бы устраивать отличные музыкальные вечера.
— Знаю, знаю, зачем он вам нужен, — смеялся Дьяченко. — Поспорить захотелось.
— В том числе, — улыбался Козловский.
Под самый Новый год примчался в Хабаровку на казачьих лошадях курьер из Благовещенска штабс-капитан 14-го линейного батальона. Он привез приказы и, разумеется, новости, разговоров о которых хватило потом не на один вечер.
— Вы, конечно, еще не знаете, господа, да где вам знать в такой глуши, — говорил курьер, греясь второй кружкой чая. — За успешное заключение Айгуньского трактата наш генерал-губернатор Николай Николаевич Муравьев возведен государем в графское Российской империи достоинство с присоединением к его фамилии названия Амурский! Так что теперь Николай Николаевич — граф Муравьев-Амурский!
— Награждены орденами и пожизненными пенсионами Корсаков, Казакевич, Невельской, Буссе, — со скрытой завистью продолжал курьер, — и многие, многие другие. Со мной приказы, касающиеся вашего батальона и лично вас, капитан.
Яков Васильевич вскрывал пакеты.
Приказом от 24 декабря Сибирские линейные батальоны переименовывались в Восточносибирские с присвоением им новых номеров. 13-й линейный батальон становился 3-м Восточносибирским, соседний с ним 14-й, расположенный в Благовещенске, стал 2-м, 15-й — 4-м, а 16-й стал первым.
Между тем штабс-капитан спросил:
— Как вы думаете, господа, сколько новых селений возникло за это лето на Амуре и Уссури?
— Да уж не меньше, чем в прошлом году… станиц пятнадцать.
— Тридцать одно! — воскликнул курьер. — Тридцать одно! Это позволило 8 декабря образовать Амурскую область с центром у нас, в Благовещенске. Неужели не слышали?.. Ну и Пошехония у вас! Сейчас ждем в Благовещенск своего военного губернатора генерал-майора Буссе. Кстати, вы помните бесславный поход 1856 года? Ну, кто не помнит, так слышал. В связи с этим походом и назначением Буссе в Иркутске ходят по рукам стихи. Только это строго между нами, господа, и прошу не записывать. Даже не знаю, — замялся он, — читать ли?
— Пожалуйста, — попросил Козловский, — дальше Хабаровки стихи не уйдут. Вы сами изволили заметить, что у нас глушь.
— Ну, хорошо, хорошо. Только, упаси вас бог, подумать, что я причастен к их сочинению. Стихи касаются нашего военного губернатора. Впрочем, я надеюсь, господа, на ваше слово. Итак, стихи таковы…
Штабс-капитан прищурился, словно припоминая, и, постукивая пальцем по столу, прочитал:
Дьяченко рассмеялся и сказал:
— А что, на мое мнение — очень верные стихи. Такие бы еще про Облеухова. Ну, а теперь послушайте приятную весть.
Батальонный командир зачитал приказ о производстве в подпоручики юнкера Михнева.
— Наконец-то! — воскликнул Козловский. — Какая жалость, что далеко рота Прещепенко. Теперь до лета Михнев может и не узнать, что стал наконец офицером.