«А ведь Муртыги мне рассказывал об этом его умении, — некстати, пришло в голову Дёмке. — Бросать ножи издаля».
Отец подскочил и первым делом оседлал ноющего Бахая. Крепкий кулак трижды опустился ему на лицо, заставляя колыхаться пухлые щеки.
— Прибью суку! — рычал он.
Но всё-таки остановился. Убедился, что враг обездвижен и кинулся к Следу.
— Ты как, сынок? — принялся он ощупывать его, все еще лежащего на земле.
— Я цел! Цел, — Дёмка поспешил сесть. — Всё хорошо, отец. Всё хорошо.
— Слава тебе, Господи! — тот несколько раз размашисто перекрестился, а потом крикнул. — Быстро собираемся и уходим! Олеша, кинь записку в дом этого урода. Удбала, бери лошадь.
— Ты правда его прибьешь?
— Нет, сынок.
— А почему? — это уже Муртыги. Морщится от боли, но лицо довольное. — Прирезать ирода!
— Здесь жизнь недорого стоит, — вздохнул отец. — Только вот давным-давно, когда я оказался в Темноводье, меня нашел один человек. И не прирезал меня, хотя, мог. Наоборот, он помог мне и сделал всё, чтобы я выжил в этом мире… Вот мне и кажется, что так жить правильнее, ребята.
Он посмотрел на Бахая и скривился.
— Но этому мы сохраним жизнь по другой причине.
(7)179 год от сотворения мира/1672
Артемий Васильевич
Глава 31
— Атаман! Человек прибыл, — Бориско Бутаков, просунулся в дверь горницы, полусогнувшись.
— Что за человек? — нахмурился Ивашка. — Откудова?
— Оттудова! — есаул скривился. — От Бахая. Новый какой-то — сущий монгол. Грамотку доставил.
— Веди, — махнул рукой Ивашка, прибирая росписи подалее.
Это и впрямь был монгол — здоровущий, мясистый. С девичьими косицами в корзинки уложенными и толстыми губищами — что твои вареники. Вошел — будто он сам хан. Как говорится: не поклонится, не перекрестится.
— Как звать? — сухо бросил Ивашка, дабы поставить тайного вестника на место. Токма азият даже не дернулся, бровь свою соболью лишь луком выгнул.
«Не ведает русской речи» — догадался Ивашка и повторил по-даурски. Тот язык зело с монгольским схож.
— Зови меня Одонтуяарахгэрэл, большой лоча, — величаво промолвил вестник. — Мой господин шлет тебе послание, он велел загнать коней, но доставить тебе его, как можно скорее.
И протянул ему листок, не скрученный, а сложенный. Отписка была грязна и измята, но бумага — никанская; тонкая и ладная. В той бумажке — ровными рядами выведены по-странному буквицы — рука Бахая узнается сразу.
«Твой недруг Сашко Дурной ныне живет в Болончане, то я ведаю точно. Тамошние людишки призывают ево идти походом на Темноводный. А пуще того жалятся, что де нет у них злата. Все пески золотые по Зее-реке атаман Ивашка поял. Сашко поведал, что де есть и иные места, да пообещал, что ту тайну им откроет. Ведомо мне, что поклялся Сашко те места по реке Бурее показать. От простых людишек то держат в тайне, и опосля первого Спаса двинут на Бурею-реку малым отрядом — злато искать. А на злато то в Чосоне пищали и зелье пороховое закупить».
Отписка обрывалась странно: никаких тебе наставлений, без коих Бахай жить не мог. Мол, сам решай. Не нравилось Ивашке послание. Еще больше нового гонца.
— Одон… как тя, едрить… Ты-то знаешь, про что тут писано?
Монгол неожиданно отпираться не стал, но важно кивнул.
«О как! — изумился атаман. — Ближник Бахаев, что ли?».
— Яко мыслишь тогда: не брехня тут про злато да про поход?
Здоровяк заперхал, аки лошадь, шлепая своими толстыми варениками.
— Гириясин лучший из людей моего господина… разве что после меня, — монгол ажно надулся от важности. — Он ложное увидел бы сразу.
— Коли ты такой важный, что ж я ни разу не зрел тебя? — прищурился Ивашка.
— От того и не зрел, что я важный, — толстые губы монгола расплылись в улыбке: гад издевался. — Просто Цалибу мой господин отослал в Мукден на доклад к фудутуну. Но эти вести были столь важные, что к тебе, большой лоча, послали меня.
«И Цалибку-проныру знает, — покусывал ус Ивашка. — Видно, тако всё и есть…».
Отпустил он монгола, велев Бориске, чтоб проводили того тайными тропками, а сам сел и задумался.
— Чти! — кинул мятую бумагу Бутакову, едва тот возвернулся.
Читал есаул долго: и буквицы непривычные, и сам Бориска не великого ума казак.
— Ты гляди-тко! Само в руки плыветь! — обрадовался есаул. — Радуйся, атаман! Надо плыть, до первого Спаса еще есть время!