Его взгляд упал на ее поясницу, где он заметил слабые шрамы от порки. Он отказался рассматривать их слишком внимательно, потому что, клянусь богами, он бы разорвал складки времени, чтобы наказать того, кто поднял на нее руку. Вместо этого он молча поклялся, что с этого дня будет жестоко наказывать все, что коснется ее.
Его супругу.
Он не мог понять этого. Супруги были для тех, кто верил в судьбу, кто смотрел на звезды с желанием поймать их. Он слишком долго жил с практичным пониманием того, что звезды были слишком недостижимы, и все же в его объятиях лежала самая яркая из них.
Девушка с луной в глазах и огнем в душе.
Проклятые боги, которые послали ему такую красивую, с таким чистым сердцем. Такую хрупкую.
Во сне она перевернулась на спину, все еще отвернувшись от него, но ее храп сменился долгими, спокойными вздохами.
Прикоснись к ней. Она твоя.
Он зажмурил глаза и покачал головой. Что он сделал в своей безжалостной жизни, чтобы заслужить нечто столь невинное и доброе? Мир никогда не давал ему ничего так просто. Все, что ему когда-либо было небезразлично, обходилось ему трагической ценой, так почему он должен верить, что судьба не ударит ему в спину?
В то же время, хотя каждый темный уголок его разума сопротивлялся этой возможности, факт оставался фактом: видение Долиона было неоспоримым. Провидцы не обладали способностью самостоятельно видеть союзы между супругами. Независимо от того, какие видения старый маг мог иметь на протяжении многих лет, которые оказались ложными, супруги всегда были настоящими.
Особенно учитывая, что в тот момент, когда он видел это видение, Долион еще не встретил Маэвит. И даже если Зевандер имел смелость подвергать сомнению видение богов, тот первый поцелуй в его кабинете определенно развеял все сомнения. Именно тогда он почувствовал первое натяжение своей связи. Дрожь в костях, пробудившая в нем властного зверя.
Первый трепетающий удар его мертвого сердца.
Какая же жестокая судьба выпала ей. И, в некоторой степени, ему тоже. Иметь смертную в качестве супруги означало бы страдать от муки, наблюдая, как она умирает слишком рано.
Но, возможно, это было справедливо. Последнее наказание богов, потому что вечность с ней казалась такой же недостижимой, как звезды. Чернота на его горизонте, эта бесцветная полоса небытия, всегда заставляла его задаваться вопросом, существует ли что-нибудь за ее пределами. Или, может быть, это была та же пустая пустота, которая звала его в ночи, когда он приставлял к своему горлу отравленный клинок.
Но, зная, что ее жизнь будет прервана, смог бы он пожертвовать даже долей секунды, проведенной с ней? Чтобы избавить ее от возможности того, что он станет таким же, как Бранимир? Что она будет вынуждена наблюдать, как его разум деградирует и погружается в безумие?
Он скрежетал зубами, когда правда ударяла по его разуму.
Нет. Он не мог пожертвовать даже минутой. Такой альтруизм был уделом лучших людей. Не тех, чьи души были иссушены и жаждали хотя бы капли жизни.
Увядающее сердце Зевандера слишком долго было заперто в клетке, чтобы так бескорыстно отпустить ее. Как бы он ни ненавидел свою жадность и самоудовлетворенность, сама мысль об освобождении ее была для него добротой, которую он отказывался принимать.
Рикайя была права — она была огнем в его венах. Мучением, за которое он проклинал богов.
Веками он бродил, будучи не более чем тенью, проклятым сыном Сейблфайра. Маэвит излучала неотразимое тепло, которого он жаждал в своей холодной и расчетливой жизни.
Как рассеянные лучи солнца, достигающие самых темных глубин моря. Обещание искупления за все гнусные поступки, которые он совершил. Жизни, которые он отнял.
Столько жизней.
Однако, завладев ею, он давал своим противникам еще одну мишень, а супруга была гораздо опаснее сестры. Она была слабостью, пешкой, которую они могли использовать, чтобы заставить его подчиняться, как собаку. Потому что, как говорили, потеря партнера была более болезненной, чем сожжение заживо.
Одна из немногих пыток, которой ему удавалось избежать до этого момента.
Он провел рукой по лицу, в голове бушевали мысли, которые бились о его череп. Бурный шквал смятения по поводу того, чего он хотел и чего он скорее вырезал бы себе сердце, чтобы избежать. И в центре этой бури была Маэвит. Единственная постоянная величина. Маяк в темном, черном море. Свет, слишком яркий для его глаз, но, черт возьми, даже если ему пришлось бы калечить и убивать вечно, чтобы защитить ее от своих врагов, один факт оставался неизменным.