— Здесь, здесь гляди! — выплясывала вокруг Аська. — Ты здесь читай! Во — “шампунь с глюкасилом”! Слово-то какое! ГЛЮКАСИЛ! — Она повернулась к Вамбе. — Глюкалово! А? Помыл башку — и неделю глюки бродят!
— Иди в зад! — с готовностью отозвался Вамба. И заржал. Будто невесть какую удачную шутку отмочил.
Тут Аська наконец заметила Наталью и дружески поздоровалась.
— Приветик!
— Привеетикс, — поддержал и Вамба.
Наталья не ответила.
— А это кто у нас такой хороший? — заблажила Аська, завидев гигантского дядю Женю. — Ой, Морж! Где ты это нашел? Ой, кончу! Ой, умру! Вамба!..
Дядя Женя испугался. Съежился, переполз поближе к Наталье.
Вамба для пробы рыкнул. Гулко захохотал. От Вамбы сильно пахло пивом. Пояснил дружески:
— Махта-харья! Унзара скурин!
— Это мой шурин, — представил Вамбу Сигизмунд. — Собственно, это его кореша меч.
— Так ты шурину меч купил?
— Да нет, дружку… То есть, он сам его купил.
Оказалось, что Вамба сделал довольно большие успехи в русском языке. Выслушав диалог Сигизмунда с бывшей супругой, “скурин” ухмыльнулся и пояснил:
— Нэй купил. Убил — забрал! Так. Вавила — меньял. Многа авизьос — меньял. Так. Вавила — муди-дзон.
— Проводи нас, — процедила Наталья. — До двери.
Из окна Сигизмунд видел, как они идут по двору. Наталья явно пилила дядю Женю. Тот невозмутимо вышагивал впереди, задрав бородищу и счастливо держа под мышкой коробку с “Кама-сутрой”.
Наконец-то великая битва “Зима — Весна — 97” завершилась вялой и малоубедительной победой Весны. Вместе с грязноватым снегом растаяла в городе и последняя наличка. Денег у населения не стало вовсе. Замерло все. Создавалось странное впечатление, будто все федеральные, муниципальные и Бог еще знает какие бюджеты, что еще оставались в городе, были вброшены в эту битву, подобно тому, как два года назад все государственные деньги сожрала чеченская война.
По ого день-деньской толстомясые дяди жевали тему “недоимок”. Мол, все оттого, что собираемость налогов дерьмовая. Мол, поднимем сейчас собираемость — и завтра-послезавтра, максимум через месяц, наступит райская жизнь. Только бы собираемость поднять. Настойчиво убеждали обнищавший народ: в этом, мол, все дело.
Город угрюмо смотрел “Историю любви”, “Девушку по имени Судьба”, “Санта-Барбару”, “Даллас” и прочие бессмысленные тележвачки. Из навороченных кафе по утрам выносили на помойку скисшие пиццы и прочую невостребованную снедь. Там их находили и разогревали на костерках нищие. Любопытствующих домашних псов и алчущих бездомных собак нищие отгоняли палками и ножами. Сигизмунд знал об этом не понаслышке — кобель что ни день обеспечивал все новые прецеденты.
Повсюду на рекламных тумбах воздвиглись принципиально новые щиты. На них самодовольные хлыщи с лакейской улыбочкой изнемогали от желания поделиться деньгой с родимой налоговой инспекцией. И призывали граждан следовать примеру.
Проезжая мимо дома Натальи, Сигизмунд в который раз пожалел, что нет с собой видеокамеры — кадр глазам представал блестящий: вечно пьяная пожилая бомжиха в необъятном сером платке — известная обитательница станции метро “Горьковская” — как раз похмелялась пивком с чебуреком, сидя на тумбе под хлыщом.
Вообще народ к идее “недоимок” относился более чем прохладно. Как-то утром, выйдя из арки, Сигизмунд невольно глянул на самодовольного хлыща — раздражало его все это без меры. И не сумел сдержать удовлетворенного смешка. Кто-то не поленился — забрался на двухметровую высоту и приложил немало усилий, дабы вогнать ржавый железнодорожный костыль плакатному ублюдку прямо в радостный рекламный ярко-синий глаз. Не оскудела еще земля Русская!
На Вербное воскресенье с утра пораньше к Сигизмунду явилась Вика. Была странно возбуждена и одновременно с тем смущалась. Попросила разрешения поработать на компьютере.
— Только, Морж… Можно, ты пока в ту комнату ходить не будешь?
— Что это на тебя вдруг нашло?
— Просто. Одна идея. Потом расскажу.
Сигизмунд пожал плечами и отправился в гараж. Полдня возился. Когда вернулся домой, Виктория все еще бойко молотила по клавишам. На Сигизмунда не обратила внимания. Видно было — очень увлечена.
К вечеру явилась Аська, а с нею — весь вандало-фракийский кагал. Все были с веточками вербы и немного навеселе.
Едва завидев на вешалке куртку Виктории, Аська возопила:
— Так вот она где!
— Она просила ее не беспокоить, — предупредил Сигизмунд.
Аська повернулась к Вавиле.
— Представляешь, Вавилыч? Беспокоить ее нельзя!
“Вавилыч” солидно отозвался:
— Обзверет!
Вандалы явились не пустые. С собой у них было. Сигизмунда охватило совершенно сюрреалистическое ощущение, когда Вавила подмигнул ему голубым глазом и медленно развел в стороны полы куртки. В каждом из внутренних карманов плотно сидело по бутылке “Агдама”.
— У тебя зажрать чем есть, Морж? — деловито осведомилась Аська, пока Вавила выставлял бутылки.
— Хлеб есть, колбаса… Вы что, целыми днями теперь пьете?
— Да нет, это мы празднуем.
— Вербное воскресенье?
— Куда там, круче! Вавилу на работу взяли!
— Что?!
— Ну, к нам, в театр. Точнее, не к нам, а к тому старому режу, я еще ушла от него…
Старый реж, как явствовало из аськиного рассказа, оказался на диво необидчивым. Будешь тут необидчивым. Встретил он Аську на улице, начал ей ныть: вот, мол, послезавтра премьера, совершенно улетная новая трактовка “Идиота”, реклама уже есть, деньги твердые. Сорвется спектакль — все, труба. Спонсор серьезный, сил нет — если что, сразу его, режа, в асфальт закатает. А Рогожин, сука такая, запил. Шел пьяный по парку Лесотехнички, получил от кого-то в чавку, от кого — непонятно, за что — тоже. Может, перепутали его с кем, а может, и за дело. Теперь валяется в “скорой” на Будапештской — с проломленной башкой, похмельный и под капельницей. Играть не в состоянии…
В общем, Анастасия, нет ли у тебя, мол, актеришки подходящего типажа для Рогожина? Это реж так говорит. Насчет бабок, мол, не беспокойся — не обижу. С золота хавать будете — я ж говорю: спонсоры крутые. В общем, мать, не сомневайся.