* * *
Бутылка медовой водки «Довгань» полновесно стукнула о стол. К водке имелись четвертушка черного хлеба и сермяжная луковица. Чиполлино, блин.
Сигизмунд свинтил пробку, разрывая наклеенную поперек акцизную марку, аккуратно, как реактив в пробирку, налил себе первую. Подержал в руке, продлевая момент. Сейчас эта сверкающая прозрачная жидкость прольется на Черное Солнце, и оно, погань эдакая, зашипит, извиваясь лучами–змеями, и загаснет, сгинув в пьяном болоте. Лучше уж быть нажравшейся скотиной, чем «особью»… ЖИЗНЬ БЕССМЫСЛЕН–НА.
Н–на!
ЖИЗНЬ БЕССМЫС…
Н–на!
Вторая прошла еще лучше первой. Сигизмунд с хрустом взгрызся в луковицу. Посидел, прислушался. Вроде, шипит. Вроде, гаснет, сука.
Ну–ка еще одну… Ах, хорошо пошла.
Притупилось, загладилось, будто в болотной жиже все искупалось.
Голос извне замолчал.
Пришла обида.
…Ведь не потому же, что обокрали, зажглось смертоносное Черное Солнце. Не настолько же он, Сигизмунд, в конце концов, примитивен. Корчился, как амеба, — не из–за того же, что два ушлых ковбоя по имени Серега и Серега–плюс сперли компьютер–принтер–факс. Не из–за этого же! Три тонны баксов — из–за такого Черное Солнце не вспыхивает.
Пес грустно лежал, морда между лап, в темных глазах — вселенская скорбь. Как всякая собака, пьяных не одобрял. Осуждал даже.
— Не особь я, понял, — обратился Сигизмунд к кобелю. Кобель приподнял морду, поставил уши. — Я с–сапиенс, понял? И не позволительно вот так появляться и исчезать без моего соизволения… Кажется, я надрался.
Утратив интерес, кобель уронил морду обратно.
— Так. Надо сделать паузу.
Сигизмунд встал. Походил по кухне. Покурил. Водка тем временем обустраивалась в своем новом обиталище. То есть, в сигизмундовом желудке.
— Должно сопротивляться. Не терять связи со своим поколением. Понял?
Сигизмунд набрел на маркер и с превеликим энтузиазмом украсил светлые обои в коридоре гигантским кривоватым «пацификом».
— И хайр отращу, — пригрозил Сигизмунд «пацифику». — Уйду, блин, по трассе, только меня и видели… С песнями утреннего ветра по шоссе…
Он захихикал. Какое–то время его сильно развлекала мысль о том, что, вот, придет Наталья и увидит «пацифик». Может, и в ней совесть проснется. Только поздно! Ибо Сигизмунд в это время будет уже с каким–нибудь дальнобойщиком продвигаться по направлению к солнечному Крыму.
— Там тепло. Там яблоки. Самостийность и Кара–Даг…
Зазвонил телефон. Сигизмунд снял трубку. В трубке тарахтела Аська.
Не слушая, Сигизмунд раздельно произнес:
— Твой проблем, Аська, в полном и бесповоротном отсутствии хайра. Поняла? Кобель тоже так считает.
И положил трубку. И забыл.
«Довгани» оставалось еще полбутылки. Это не дело. Чтобы оставалось. Должно не оставаться. Потребна изначальная пустота. Сигизмунд попытался влить в себя оставшуюся водку «винтом», но поперхнулся и облился…
Затем Сигизмунд увлеченно музицировал под непрощающим взором деда с фотографии. Исполнял собачий вальс в исключительно грозном и мрачном до миноре. Брал устрашающие септаккорды и прислушивался к их ревущему замиранию в чреве пианино. В трезвом состоянии Сигизмунд умел одним пальцем проигрывать собачий вальс. Но сейчас эта незатейливая мелодия превратилась в источник бесконечных завораживающих комбинаций, по щедрости сопоставимый с ноктюрнами Шопена.
Все очень просто. Врут все п–пианинщики. Септаккорд — это когда растопырить пятерню и добавить еще два пальца с другой. Веером. Сигизмунд с настойчивостью экспериментатора исследовал свое открытие. То убирал один палец, то добавлял сразу два. Старенький «Красный Октябрь» добросовестно стонал…
Надо Аське позвонить. Рассказать. Не следует открытие в себе держать.
— Дед! — закричал Сигизмунд, обращаясь к фотографии. — Дед! Я открыл септаккорд!..
Дед на фотографии упорно двоился в глазах.
Кобель, который все это время исполнял свой долг и героически лежал у ног хозяина, вдруг сорвался с места и помчался к двери, заливаясь громким лаем.
— Кого там несет?! — грозно зарычал Сигизмунд и взял еще несколько «септаккордов». — Нету меня дома! Я творю!
Звонили настойчиво. Кобель исходил на нет, вертясь и гавкая.
Сигизмунд как–то разом поскучнел и покорно побрел по очень узкому коридору к двери — открывать.
За дверью кто–то был. Сигизмунд сделал над собой усилие и заставил взгляд сфокусироваться на незваном госте.