— И не надо! — завопил мокрогубый реж. — Так оно стремнее!
Рослый, голубоглазый, патлатый Вавила произвел на режа с первого же взгляда неизгладимое впечатление.
Затем от Вавилы потребовалось продемонстрировать гениальность. Подученный Аськой Вавила слегка ткнул режа под ложечку локтем и вымолвил:
— Мудо–дзон!
Реж пришел в неописуемый восторг. Аська сообщила, что гений только что испытал сатори. Мол, реж — дебил. Будда шведскому гению это сообщил. Реж — он все по старинке делает. Роль, сценарий, Станиславский… Все это — чушь! Улав сторонник системы Гордона Крэгга. В ней и взрос.
— А–а! — закричал реж. — Актер–марионетка!
— Точно! — ответствовала Аська. — А ты — тулово, понял? Где декорации? Декорации дай! Как он тебе без декораций проявится? Ты его поставь в декорации — он все сделает! Зрители обкончаются.
— И что? — потрясенно спросил Сигизмунд. — Что, этот мудозвон действительно Вавилу взял?
Аська закивала.
— Не засветимся? — озабоченно спросил Сигизмунд.
— Бог не выдаст, свинья не съест, Морж. Надо же парней как–то в свет вытаскивать. Ладно, Вавилыч, разливай.
Только успели пройти по первой, как появилась Вика. Вид имела расхристанный, глаза воспаленные. Безмолвно налила себе полстакана «Агдама» и заглотила, как извозчик.
— Э, Морж! — крикнула Аська. — Ты что тут с моей сестрицей сделал, урод?
— Она сама, — оправдался Сигизмунд.
Вика сидела неподвижно, водя глазами и ожидая, пока хмель начнет забирать. Все глядели на нее.
— Что уставились? — сердито спросила Вика. — Я работала. — И вдруг заговорила запальчиво: — Достало! Ни поговорить, ни поделиться!.. Информация — цены нет, а тут молчи!.. Я рассказ написала. Морж, ты мне распечатаешь?
— Ленточку только сменю — и распечатаю, — растерянно отозвался Сигизмунд. — А про что рассказ?
— Про это.
— Улет, — сказала Аська и налила всем еще портвейна. — Давайте за нового писателя! Ура, товарищи!
— Ура, — поддержал раб.
Вика сказала что–то Вамбе с Вавилой.
— Я им объяснила, о чем мы тут базарим. А то они по–русски не все еще понимают.
Судя по реакции вандалов, они не очень–то поверили викиному объяснению. Вамба потребовал, чтобы ему показали, как это Виктория работала. Где это она работала? Сигисмундс говорит, полей у него нет.
Глаза у Вамбы уже расползались — портвейн забирал свое.
— Йаа, — горячился Вамба, — да, да! Где–е работа?
Вика машинально переводила, когда Вамба перескакивал на родной язык: «Пахать — работа. Сеять — работа. Жать — работа. Работа — мучиться».
— У них одно и то же слово обозначает «работу» и «мучение», — пояснила Вика.
— То ли дело у нас, славян! — возрадовалась Аська. — Мы народ трудолюбивый. Это все историки пишут. Славяне любили труд. Только тех, кто любит труд, славянинами зовут.
— У нас тоже однокоренные, — сказал Сигизмунд. — «Страда» и «страдать».
— Ну ты, Морж, филолог! — восхитилась Аська. — Ну ладно, на сегодня мы свое отстрадали, так что давайте допьем портвейн да и пойдем себе. Виктория, ты остаешься?
— Нет, я с вами.
— Слушай, — сообразила вдруг Аська, — а жинка–то твоя где?
— Спит она, — ответил Сигизмунд. — Она теперь по шестнадцать часов в сутки дрыхнет.
РАССКАЗ ВИКИ
Одни считают дьявола испанцем, другие — немцем. По этому признаку люди разделяются на романистов и германистов.
Поздней осенью 1941 года германистами были почти все.
А Мирра, хоть и называлась «германистом», в дьявола вовсе не верила и о нем почти не задумывалась. Она была коммунистом, атеистом и сознательным научным работником.
В Ленинграде свирепствовал голод. Брат Мирры ушел с ополчением и сгинул где–то под Старой Руссой; от него вестей так и не пришло, зато пришло письмо от сына соседки, с которым вместе уходили. Соседкин сын тоже больше не отзывался, так что решено было, что погибли оба. Только оплакали, как проклятые фрицы разбомбили дом, и соседку свою Мирра потеряла.
Перебралась в другое жилье, где все вымерли еще в середине осени. И тут неожиданно привалила удача — свела знакомство с одной чрезвычайно ушлой бабушкой. Та по давним партийным связям получила доступ на помойку Смольного, о которой в городе ходили легенды. Отбросы с той дивной помойки по дешевой цене продавала Мирре, так что та почти что и не голодала.
Что бы сказал дедушка, владелец часовой мастерской в Витебске, если бы увидел, как все нажитое уплывает в жадные лапки старушки–партийки? «Береги себя, Мирра», — вот что бы он сказал.