Машина шла, мягко пружиня на поворотах.
И вдруг он вспомнил отца — возвращение с войны. Бугрову было года четыре-пять, и он отца не узнал. С тех пор сохранилась маленькая любительская фотография с зазубренными по моде тех лет краями, были даже специальные ножницы для фигурного обрезания фотобумаги...
Он, Бугров, в коротких штанишках, в ковбоечке, с прямой челкой мягких волос и испуганными глазами сидит на коленях отца. Отец в мундире с полковничьими погонами, вся грудь в орденах. Ордена больно упираются в затылок, но он даже не пытается отстраниться — так это приятно!
Интересно, как похожи глаза у всех троих: отца, сына и его сына. Черты лица у всех разные, глаза бугровские — печальные и задумчивые. Такие были и у деда — потомственного московского дворянина.
Ему вспомнилось, как отец целовал его в макушку мягких волос, когда приходил усталый поздно вечером со службы.
Вспомнилось, как ходили по воскресеньям в Сандуны, парились, потом отец выпивал маленькую кружку пива, а он — клюквенного морса, и, взявшись за руки, они шли пару кварталов пешком до Трубной, откуда ехали автобусом домой.
Вспомнилось, как отец учил его пользоваться справочниками и энциклопедиями, которых было в их доме великое множество, включая дореволюционных «Брокгауза и Эфрона» и профессиональные справочники XIX века. Если он обращался к отцу с вопросом, тот никогда не отвечал сразу, хотя, в силу широчайшей своей эрудиции, знал много и, наверное, мог бы ответить на все вопросы, но он брал сына за руку, подводил к книжным полкам, находил нужный справочник, географическую карту, путеводитель, и они вместе «находили» ответ.
Вспомнилось, как на даче в Серебряном бору — отец был проректором крупного вуза по науке, действительным членом АН СССР, и у него была госдача, небольшой домик с дровяным отоплением, — отец приучал его к физическому труду; сын помогал отцу пилить дрова.
Спортом Бугров увлекся лет в пятнадцать и быстро стал набирать результаты. А в раннем детстве был хиляком; рука его, из последних сил сжимавшая отполированную рукоятку, быстро уставала, но отец спуску не давал, и они пилили, пилили, пока пальцы совсем не отваливались. Но Бугров ни разу не попросил пощады. Отец сам устанавливал как бы предел его возможностей, поручал какую-нибудь другую работу, а сам, отложив двуручную, брался за лучковку и пилил, пока не заканчивал самим себе поставленное задание.
Он учил сына и терпению, и умению доводить дело до конца.
Отец учил его жизни.
А он своего сына?
Поддался напору Ирины и предал его.
А теперь его и вовсе украли.
Может быть, даже мучают в каком-нибудь подвале, снимая эти пытки на пленку, чтобы отец был податливее на переговорах.
Что за чушь? Насмотрелся «чернухи» по телевизору.
Кто будет мучить сына вице-премьера?
Поставят условия и будут ждать.
Весь вопрос в том, чтобы опередить похитителей, выйти на их след раньше, чем они попытаются загнать его, Бугрова, в угол.
В приемной Генерального сидели трое: высокая красивая женщина, мужчина лет пятидесяти — пятидесяти пяти в элегантном сером костюме и бордовом галстуке в мелкую крапинку, с почти лысой, слегка вытянутой головой, короткой седой бородкой, умными печальными глазами, чем-то напомнившими Бугрову глаза отца, и третий, чуть моложе первого, сорока — сорока пяти лет, невысокий, жилистый, крепко сбитый, с короткими офицерскими усами, загорелым волевым скуластым лицом и цепким взглядом серых глаз.
Генеральный, проинформированный бессменным секретарем последних пяти генеральных прокуроров красавицей Мариной, уже выходил из своего кабинета. Пожав руку Бугрову, счел необходимым пояснить:
— Это товарищи из ОСО. Ну и Наталия Борисовна, наша краса и гордость. Это она расследовала дела по «Лензолоту» и алмазам Якутии, она же руководила бригадой, раскрывшей местонахождение банкира Ярославлева и добившейся через Интерпол его экстрадиции в Россию. Кстати, удалось тогда вернуть и двадцать миллионов долларов, украденных этим господином. Я подумал, что, возможно, нам потребуется их консультация.
Бугров кивнул.