Жить! Сдать кофр, добраться до дома, в который год назад переехали его родственники из Кольбера, ну если не принять ванну, то хотя бы помыться, если выпить чашку не настоящего кофе, то хотя бы желудевого жженого эрзаца, и спать. Спать? А жена, которую он не видел больше года. Последний отпуск был в Кольбер в апреле 1944 года...
Нет, умирать явно рановато. Но и остаться в живых, если он попадется вражескому патрулю, немного шансов.
Пожалуй, машину остановят скорее...
Он раскрыл кофр, замотал ожерелья, кольца, перстни, сережки, часы, подвески, табакерки в лежавший там же, в кофре, большой женский платок, обвязал себя вокруг талии этим платком, содержащим драгоценностей на миллионы долларов.
Краузе осторожно припарковался возле двухэтажного особняка с темными окнами. Закрыл дверцу, чтобы не получилось громкого хлопка, и, стараясь держаться ближе к домам, крадучись, направился в сторону северо-восточной части Фленсбурга, где находился его дом. Передачу «эстафеты» он должен был совершить возле ратуши завтра, в одиннадцать утра. У него еще будет время придумать, как закамуфлировать «эстафету».
Краузе шел, запахнув тонкий гражданский плащ так, чтобы струйки дождя не проникали за воротник. «Насколько надежнее, прочнее офицерский плащ», — думал он.
Ему всегда нравилась военная форма. И чем выше становился чин, тем больше нравилась военная форма.
Конечно же, военная форма придает значимости мужчине.
Подумав об этом, он невольно выпрямился, походка его стала более молодцеватой, если не как на плацу, то как на марше.
Это его и погубило.
Может быть, английский патруль и не обратил бы внимания на сутулого, кутающегося в плащ и вяло плетущегося «шпака». Ну, припозднился немчура, пусть бредет к своей фрау, хрен с ним. Проверять у него документы значит останавливаться, вылезать под дождь, промокнуть, а результат — нуль, как говорится, без палочки. Что у него может быть, у этого сутулого немчика?
Совсем иное дело, когда видишь крепкого, подтянутого мужика, с явно офицерской выправкой, чеканящего, пусть и в цивильном платье, строевым шагом по старой брусчатке славного города Фленсбурга.
У такого и оружие может оказаться, и идти он может не к своей пропахшей желудевым кофе фрау, а на какую-нибудь нацистскую явку.
Джип резко затормозил возле Краузе. Офицер и двое солдат выскочили из машины, преградили ему дорогу, схватили за обе руки, бросили его, как тюфяк, на заднее сиденье машины.
Не стали ни обыскивать, ни связывать.
«Черт, черт, черт! Если бы я не оставил оружие, сейчас с заднего сиденья легко расстрелял бы всех четверых, считая водителя, сел за руль и домой».
— В чем дело? — спросил он по-немецки.
— Вы арестованы, — ответили ему небрежно по-английски.
Джип мчался по ночным улицам Фленсбурга. В машине тошнотворно пахло сладковатым запахом английских сигарет. Краузе чуть не стошнило. Он глухо закашлялся и нащупал руками пояс с драгоценностями.
28 МАРТА, МОСКВА.
«СВЕТЛАЯ ИДЕЯ» В ТЕМНОЙ ГОЛОВЕ
Анна Митрофановна Свистунова проснулась поздно. На электронных часах, мерцающих в темноте спальни, застыли цифры 10.50. В комнате темно и душно. Окна закрыты тяжелыми бархатными шторами, форточка заперта. Анна Митрофановна боялась простуды.
Вот странно, муж спортсмен, здоровяк. До сих пор по воскресеньям мотается в спортивный зал Первого медицинского, играет с бывшими однокурсниками в баскетбол. По субботам ездят в пригородный пансионат, играют в футбол со «сборной» соседней воинской части. Ну, учитывая возраст, со старшими офицерами. «Моржуется» до октября.
А вот ее, Анну Митрофановну, брильянтами из квартиры на выходные дни не выманишь — ни на лыжи, ни на простую пешую прогулку, ни даже на дачу.
Горожанка.
Кстати, о брильянтах.
Это, пожалуй, была единственная страсть жены заместителя министра здравоохранения.
Она, правда, любила и хорошую одежду, и обильно накрытый стол со всякими там деликатесами, икрой красной и черной, миногами, угрем копченым, копченой курицей, колбасками литовскими, салями, семгой... Она вообще любила все остренькое, солененькое, копчененькое.
Сучка.
Так прозвали ее за глаза однокурсницы. Ну, это так говорится, что за глаза. Она, конечно же, знала. И еще больше ненавидела этих жалких провинциалок, приехавших покорять Москву.
И если предоставлялись возможности, всячески пакостила им. Впрочем, как и однокурсникам. Потому что любила только тех, кто любил ее. А таких на курсе почти не было.