Краузе столкнули в камеру. Ночь на раздумья.
В кутузке деревянные нары, табуретка, висячая полка и жестяная кружка для умывания. Слабый свет вяло сочился через решетчатое оконце под потолком; в «глазок» заглядывал каждые пятнадцать минут часовой — убедиться, не лопнул ли еще постоялец об обуревающего его гнева.
— Я гражданский человек, предприниматель, моя фамилия Кляйнербах, я родом из Миттельдорфа, я требую, чтобы меня выпустили!
Галстук, ремень, шнурки, а также содержимое карманов штандартенфюрера забрал дежурный капрал, также не потрудившийся прощупать выпуклый животик задержанного в ночном городе после наступления комендантского часа господина.
На крик вошел капрал.
— Здесь сидеть, — приказал он, показывая на табурет.
Краузе понял, нары предназначались для сна, табурет — для сидения.
— Нет допрос, нет спать. Сидеть.
Куда яснее сказано. Значит, первую ночь придется провести без сна. А если в ходе ночных размышлений он не придумает выхода из создавшегося положения, то завтрашнюю ночь он проведет уже без головы.
Краузе сел поплотнее на табуретку, попытался незаметно приподнять ее под собой или хотя бы пошевелить. У него создалось впечатление, что при необходимом максимуме усилий, ему удастся оторвать прикрученную разболтавшимися болтами к каменному полу массивную табуретку. Вероятно, на ней сидели за прошедшие двенадцать лет нацистской власти исключительно немцы, которым и в голову не приходила мысль о возможном побеге. Немцы люди дисциплинированные, от своей власти, нравится она им или нет, не бегут и покорно ждут, когда их выпустят за хорошее поведение.
Для Краузе ситуация сложилась принципиально иная: он должен бежать, чтобы сохранить жизнь и выполнить задание рейхсляйтера Бормана, он может бежать, потому что это побег из плена, от врага.
И, наконец, никакое хорошее поведение не спасет штандартенфюрера, если (точнее, когда) у него во время более тщательного утреннего обыска обнаружат несметные сокровища, уютно закрепленные в массивном узле, втиснутом в его впалый, спортивный, офицерский живот.
Чтобы сосредоточиться, он шагал взад и вперед по камере. Только когда это надоедало, садился на табурет и, нагнувшись то влево, то вправо, то назад, а то вперед, каждый раз на миллиметр-другой ослаблял ту или иную гайку.
К утру все гайки были отвернуты, болты освобождены, и табуретка из скромного реквизита камеры фленсбургской тюрьмы превратилась в грозное оружие в умелых и все еще сильных руках штандартенфюрера СС, полковника танковой дивизии СС Карла Краузе.
Сержант предупредил, если нужно будет в туалет, надо позвонить.
Параши в камере не было.
Во время первого выхода в туалет Краузе провел рекогносцировку.
В камерах слева и справа от него сидели офицеры. Туалет находился в конце коридора, слева; справа в конце коридора, напротив туалета, была комната дежурного наряда. В этом была свои логика комната находилась у самого выхода из подвала, перед лестницей, и, если постоянно наблюдать за лестницей, можно было исключить всякие неожиданности.
И в этом не было логики, а была обычная англосаксонская легкомысленность, неумение, в отличие от немцев, просчитать вариант на пару ходов вперед.
В подвале фленсбургской тюрьмы сидели не какие-то крупные нацистские преступники, а обычные офицеры, захваченные в плен в последние дни и еще не отправленные в лагерь военнопленных. Здесь с них снимались предварительные, селекционные допросы. И один шпак, гражданский, которого надо было проверить на предмет денацификации. Он был захвачен после комендантского часа этой ночью.
При таком контингенте особой тревоги за своих подопечных дежурные офицеры, капрал и солдаты не испытывали.
От туалета шла невообразимая вонь, поскольку водопровод после многочисленных бомбардировок Фленсбурга давно не работал.
Дежурный капрал, а он один бодрствовал в эти ночные часы, плотно закрыл дверь в коридор, чтобы не дышать, как он говорил, «нацистским дерьмом». И его понять можно.
И Краузе тоже. Капрал не хотел дышать всю ночь испражнениями заключенных, а Краузе хотел дышать и эту, и все последующие ночи. Для этого ему нужно было бежать до рассвета.
Очередной раз он забарабанил в обитую железом дверь, требуя выпустить его в туалет.
Очередной раз капрал, плотно закрыв дверь караульного помещения, чтобы спящие офицеры и солдаты не задохнулись от вони, испускаемой неисправно работающим желудком этого германского засранца, прошаркал башмаками по коридору и, протирая глаза, недовольно морщась, открыл дверь камеры.