Там Таисия и родилась. А поскольку амнистия при таком раскладе биографии мамане ее не грозила, то там и в школу пошла, там и науки, какие ей давались, освоила; а какие не давались, например русский язык и литература (как есть люди с врожденной грамотностью, так есть и с врожденной неграмотностью — пример тому Таисия), по ним она и не напрягалась. А потому успела закончить в школе женской колонии строгого режима шестилетку, на чем свое образование навсегда прекратила.
Выпулилась мать в последний раз из ШИЗО, сказала в последний раз гадиловкам, гайдамакам и волкам все, что она думает о них и их сраной колонии, и вышла на свободу, ведя за собой за руку упирающуюся Таисию.
Таисии было страшно выходить на свободу, потому что иной, кроме колонии, жизни она не знала.
Дали цинк на волю. Да некому было встречать их. Все подельники, кенты по банде были либо убиты в перестрелках с ментами, сгинули в зонах, померли от туберкулеза, либо сами сидели в СИЗО, ШИЗО и ИТК.
Ночь провели на вокзале. Утром мать пошла в туалет и там удавилась на кушаке от халата. Таисия осталась одна.
Не было у нее другого пути, как повторить биографию матери.
Что она и сделала с добросовестностью и упорством, достойными лучшего применения. Была детская колония, была колония для несовершеннолетних, была зона ИТК общего режима.
До ИТК особого режима в своей карьере Таисия не доползла.
Случилось чудо.
Когда она год назад очередной раз вышла на свободу и тут же, приехав в Москву, в метро украла кошелек, ей крупно повезло.
Ее поймали за руку.
Если бы не поймали, она могла бы на содержимое кошелька жить припеваючи не один месяц: в толстом кошельке-«органайзере» было пять тысяч баксов купюрами по 100, 50 и 10 долларов.
Но все дело в том, что украла она кошелек, вырезав сточенной старой пятикопеечной монетой кусок белой кожи из роскошной дамской сумки, у Анны Митрофановны.
Бывает же такое! Первый раз за последние двадцать, наверное, лет Анна Митрофановна поехала в метро. Блажь нашла. Муж, как всегда, уехал утром на работу на персоналке, она выехала на своем вишневом «БМВ». Безупречно всегда работавшая машина вдруг стала посреди Ленинградского проспекта, возле метро «Динамо». Ехать ей надо было до станции «Аэропорт», где в минуте ходьбы — поликлиника Литфонда России, а там у нее были неотложные дела.
Бросила она машину, с трудом дотянув до бровки, выскочила на проезжую часть, ни одна зараза на ее «голосование» не откликнулась. А время у деловой женщины на вес золота.
«Ну, — подумала Анна Митрофановна, — велика, конечно, барыня, но не умру же, если одну остановку на метро проеду!»
Очень она удивилась, узнав, сколько стоит билетик в метро. Хорошо, среди крупных банкнотов и новеньких долларовых бумажек нашлась пара десятитысячных. Купила билет, с трудом протиснула свою раздобревшую задницу в узкий проход, спустилась по эскалатору — и в поезд. Не разобралась, не в ту сторону села. Разозлилась, пересела. Едет. Мысли все где-то там, в оставленной машине, в министерстве, в поликлинике Литфонда, в институте Хозяйки, которой надо сбрасывать процент с трех удачно проведенных сделок... Не услышала, как эта мерзавка разрезала ее лайковую, стоимостью в 650 долларов, сумку и вытащила кошелек с деньгами. Поняла, что произошло, когда все закончилось. Сориентировалась. Схватила мощной дланью клешню тощей девчонки так, что та вскрикнула. И не выпускала, молча, пока поезд не остановился на станции «Аэропорт».
Вышли. Поговорили. Объяснились.
У Анны Митрофановны было несколько вариантов.
У Таисии был лишь один, предложенный Анной Митрофановной.
И стала Таисия «прислугой за все».
А в основном, конечно, киллером.
Как на духу рассказала она про мать и себя «благодетельнице». И та вынесла вердикт: наследственность не переспоришь.
В Лазенках у Таисии была назначена встреча с Язей, которая должна была передать ей все ориентировки по Вене.
Она медленно шла по Уяздовским аллеям. На деревьях кое-где из почек уже проклюнулись первые зеленые ростки, в ушах притулившихся на скамейках, закутавшихся в капюшоны своих курток варшавских старожилов звучала музыка Шопена. Но Таисия ничего этого не слышала...
Сквозь ветви парка мелькнуло приземистое здание в сплошных пролетах огромных окон — оранжерея; засветился белоснежный кубик маленького павильона с причудливой деревянной балюстрадой на крыше, над которой с гомоном крутилась стая черных дроздов. Пронзительно кричали утки, бороздящие пруд и не обращающие в своем суетливом барражировании никакого внимания на горделивых, апатичных лебедей.