Да и у Мишки другое в голове: сумеет ли Никодим починить слегка погнутую оправу перстней графини Багучевой и слегка покарябанный орден Андрея Первозванного из адмиральской коллекции? Работа нужна была тонкая: заказчик серьезный. А Мишка в НИИ за все в ответе.
БРОШЬ КНЯЖНЫ ВАСИЛЬЧИКОВОЙ.
КРОВЬ НА КАМНЕ. ФЛЕНСБУРГ. РЮБЕСХАГЕЛЬ
Гюнтеру Рюбесхагелю наконец-то повезло. Вот бывает так: не везло, не везло и вдруг — поперло.
После страшной бомбардировки Лейпцига и Дрездена он сразу потерял все. В Дрездене погибли в развалинах их квартиры жена и двое детей. В Лейпциге под развалинами их старого дома задохнулись его старики родители.
От службы в вермахте Гюнтер был освобожден. Не по возрасту. Просто у сорокалетнего ювелира с детства была сломана нога, срослась неправильно; с такой хромотой даже в фольксштурм не брали. Даже в 45-м.
Он чудом спасся, когда американцы гвоздили Дрезден. Это был ужас, кошмар! Все горело. По улицам носилась какая-то сумасшедшая белая лошадь. Говорили, из конюшни барона цу Ринга. А могли бы и жирафы, слоны и носороги из разбабаханного зоопарка. Но те, кажется, сразу погибли. Когда бомба угодила в их дом, он находился в подвале. Расчищать развалины было некому. Город пылал. Чудом к утру ему удалось проделать проход, точнее, «пролаз» в щебне и битом кирпиче; он выполз наружу и с жадностью вдохнул пахнущий горелым человеческим мясом, жженым тряпьем и какой-то жуткой гадостью, наверное, горелой резиной, воздух. Но это был воздух свободы. Воздух жизни! В такие минуты хочется целовать мир, сделать что-то героическое, доброе. Под куском сорванной с крыши кровли он увидел маленькую девочку, лет пяти, совершенно белую — в белом платье, с белой кожей и белокурой головой. Не сразу понял, что девочка седая. А все остальное действительно было белым. Он взял ее на руки и пошел. Сколько он так брел, не помнит. Остановил его знакомый директор гимназии Хенрих Штольц; дальше они плелись втроем. Потом их собрал уполномоченный НСДАП и отвел к сборному пункту. Там их накормили, дали какую-то одежду и предложили на выбор места, куда направляй погорельцев и беженцев из уже занятых противником городков. Они со Штольцем выбрали Фленсбург. Кроху Гюнтер Рюбесхагель взял с собой. Он и седая девочка были единственными близкими друг другу существами в этом перевернутом мире.
Во Фленсбурге Штольца поместили в местную гимназию, дали там комнату, обещали работу. Он был учителем математики, а этот предмет нужен при всех режимах.
Что можно было бы сказать и о ремесле ювелира. Только вот ни инструмента, ни камней, ни металлов у Гюнтера после бомбардировки Дрездена и Лейпцига не осталось.
Его с девочкой поместили в дом семьи Гореншмидт. Хозяин, гауптман саперных войск, погиб на Восточном фронте, сын позднее был застрелен английским патрулем во время комендантского часа, старик Гореншмидт почти не ходил: после смерти сына его разбил паралич, а после гибели внука он совсем сдал. Похоже, доживал последние дни. Да и у его невестки дела были плохи — сердце сильно ныло. Старик умер на третий год после вселения новых жильцов. А вот невестка его благодаря заботам «квартирантов», оклемалась, ожила и даже расцвела.
Через три года она согласилась выйти замуж за Гюнтера Рюбесхагеля, удочерила его приемную девочку и умерла лишь в 1975 году, накануне свадьбы приемной дочери. Дочь выдали за преуспевающего коммерсанта, выходца из России Олега Гинзбурга. И то сказать, повезло. Тридцатипятилетняя Ингеборг была, как бы это помягче сказать, старой девой. Вряд ли удалось бы ее так удачно выдать замуж, если бы не клад.
После войны Рюбесхагель перебивался с хлеба на воду, пока тяжким трудом не заработал вначале на инструмент, потом — на камни и драгметаллы. Только тогда мир узнал, какой он хороший ювелир.
У него появились своя мастерская, своя лавка. Правда, не в центре, на одной из окраинных улочек Фленсбурга, и покупателями его были не миллионеры и аристократы, а жители рабочего квартала, брали обручальные кольца, недорогие сережки, колечки, перстеньки на дни рождения, большие праздники. Но жить можно было. Дочь подрастала, жена старилась. Дочь выросла, жена умерла. Старился и дом. Древняя шиферная крыша в один из мартовских дней 1974 года дала течь. Превозмогая боль в травмированной ноге, Гюнтер Рюбесхагель с трудом забрался на чердак и попытался сам подлатать крышу. Или хотя бы подставить ведра в те места, где текло особенно сильно. Пытаясь вырыть ямку в смеси золы, песка и опилок, чтобы понадежнее поставить ведро для сбора льющейся сквозь дыру в шифере воды, копнул валявшимся неподалеку проржавевшим солдатским штыком времен первой мировой и наткнулся на какой-то сверток.