ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ БАРОНА
ФОН ФРЕЙТАГ-ЛОРИНГХОФЕНА
В тюрьму Штумфтдорф меня привезли 22 мая 1945 года.
Допрашивали меня три офицера СМЕРШа. Они сидели в полумраке за длинным столом, расположившись таким образом, чтобы один мог смотреть мне в лицо, а два других наблюдали за мной сбоку. Офицеры бомбардировали меня вопросами — настоящий перекрестный допрос, причем на меня направили свет ярких ламп.
Вскоре, дня через три, я был измочален до предела тем, что каждую ночь меня поднимали на допрос, заставляли отвечать на одни и те же вопросы.
Один из офицеров, примерно моих лет, свободно говорил по-немецки. Он допытывался, где я бывал в Берлине и его окрестностях после 21 апреля 1945 года. Второй замучил вопросами о знакомых мне и вовсе незнакомых людях:
— Знаете ли вы полковника люфтваффе Гийделгарта?
— Не имею чести.
— А капитана противотанковых войск Штайна?
— Знаю, но не видел с 26 апреля.
Потом меня отправляли в камеру. А через короткий срок вновь вызывали и спрашивали, где я был 30 апреля, 6 мая, 11 мая и так далее.
И снова:
— Знаете ли вы майора Ширлинга?
— Нет.
— А полковника Виреса?
— Нет.
— А рейхслейтера Бормана?
— Кто же его не знает.
— Когда вы его видели в последний раз?
— 29 апреля.
— Где?
— В рейхсканцелярии.
— Какое поручение он вам дал?
— Он мне не давал никаких поручений.
— Что вам передал в рейхсканцелярии в ночь с 20 на 21 апреля шарфюрер Кемпке? Что это был за предмет?
— Я не знаю шарфюрера Кемпке. И потому не мог получить от него никакого предмета в ночь с 20 на 21 апреля 1945 года в рейхсканцелярии.
И опять камера, сон, удары под ребра, хамство, прожектор.
И новый прием. На допросе появился незнакомый капитан ГБ.
— Вы лжете. Шарфюрер Кемпке задержан нами и дал показания, что знает вас.
— Это не криминал, меня знают многие.
— Он также признался, что не только он вас знает, но и что вы его должны знать. Вы лжете, черт возьми!
— Я не лгу. Я не знаю никакого шарфюрера Кемпке. Много чести для него. Возможно, вам неизвестно, что между майором и шарфюрером, бароном и простолюдином у нас достаточно большая пропасть.
— Мы устроим вам очную ставку.
— Сочту за честь повторить все снова.
Обратно в камеру. Заснуть не удается. Жду, когда меня снова ударят под ребра и поведут под прожектор на очную ставку. Но несчастный Кемпке или убит, или благополучно бежал.
Мои мучители меняют тактику. Сержант забыл в моей камере пачку папирос «Герцеговина Флор». Видимо, это лучшие русские папиросы, мне они нравятся, особенно после эрзац-табака, который курил последние месяцы. При допросе мне предлагают стул, ставят пепельницу, дают папиросу.
— Скажите, вы действительно не видели 30 апреля рейх- слейтера Бормана?
— Повторите, вы действительно не получали в ночь с 20 на 21 апреля пакет от шарфюрера Кемпке?
— Встречали вы в рейхсканцелярии полковника люфтваффе Ганса Гийделгарта? Он присутствовал на докладе фюреру? Нет? Странно...
— Принадлежат ли вам в Берлине и его окрестностях другие дома?
Тюрьма устроена в бывшем здании гимназии. Городская тюрьма переполнена теми, кого русские называют военными преступниками. В основном это старшие офицеры СС, СД, гестапо. Их допрашивают и дня через три увозят в сторону Потсдама. Вскоре привозят другую партию.
В нашей тюрьме узники почти не меняются. Да и есть ли другие узники? Это ведь, собственно, не тюрьма в классическом понимании этого слова. Три этажа бывшей гимназии занимают подразделения СМЕРШа. А в подвале несколько камер. Кто еще является узником подвалов, установить так и не удалось... Мои попытки связаться с соседями быстро пресекались дежурными контролерами.
Практика «умасливания» узника продолжалась дня три. Улучшено питание, две пачки папирос в день.
Наконец в мышеловке оставлен сыр.
Контролер «забывает» запереть дверь.
Я все понимаю: мне дается «шанс» бежать, чтобы проследить за мной и выйти на клад драгоценностей, заложенный по приказу Мартина Бормана с целью создания материальной базы возрождения национал-социализма. К национал-социализму я всегда относился скептически, но честь офицера превыше всего. Мне приказали, я приказ выполню.
И попытаюсь использовать шанс. Считаю, его дали мне не русские, а Бог.
Выглядываю в коридор. Тишина, сержант в конце коридора копается в замочной скважине одной из камер. Дверь из подвала в двух шагах от двери моей камеры. Прячусь, пробираюсь по стенке, внимательно следя за движениями сержанта.