— Да знаю я это. Читал ваши предварительные данные, мутотень всякая: слабая эрекция, коагуляция. Но его любовницы утверждают, что это у него давно, и тем не менее в половую связь он с ними время от времени вступает.
— Вступает.
— Так что же?
— А то, что сперматозоиды, обнаруженные в телах убитых, действительно принадлежат Авдееву.
— Ну, так против науки ж не попрешь!
— И попали они в тела убитых после их смерти.
— Так тоже возможное дело, сколько мы знаем случаев, когда маньяки насиловали свои жертвы уже после их смерти.
— Я думаю, что Авдеев не принадлежит к числу маньяков. Завтра будет ответ от областного психиатра, который вчера беседовал с Авдеевым. Уверена, что с психикой у него все нормально. Тут что-то другое. Но об этом, о странном психическом состоянии, странностях его поведения в ходе следствия, мы еще поговорим. Я про другое. Что меня насторожило. У обеих жертв сперматозоиды Авдеева введены во влагалище после смерти. И... введены очень глубоко.
— И что это значит?
— А это значит, что их могли ввести... специальным шприцем.
— Так для этого надо было взять сперму у Авдеева?
— Да... Учитывая, что он пил два дня, вступал в половые сношения с постоянной сожительницей Верой и ее подругой, кто-то... Я пока говорю «кто-то», мог сделать забор спермы и ввести ее в тела убитых женщин.
— Мистика какая-то! Кто же это мог сделать?
— А это уже как бы не мой вопрос. Может быть, тот, кого сильно интересовали перстни Люды Багучевой, оцениваемые, но описанию, областными экспертами аж в сотни тысяч долларов. Овчинка стоит выделки. Чтобы замести следы, инсценировали «двойное убийство».
Мищенко, сокрушенно покачав головой, набрал номер телефона капитана Петруничева.
ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО. КРОВЬ НА КАМНЕ.
ПЕРСТНИ ГРАФИНИ БАГУЧЕВОЙ
Екатерина глянула в серебряное венецианской работы изящное зеркальце, поправила мизинцем мушку на щеке, улыбнулась своему нарумяненному, напудренному изображению: «Коли краса от Бога, так не отнимешь...»
Взгляд ее пробежал по изящным вещицам, в беспорядке разбросанным на секретере, остановился на прелестной миниатюре, изображавшей Светлейшего Князя Григория Потемкина в блестящем мундире со всеми орденами и лентами, ею пожалованными, ласково улыбнулась еще раз, уже любуясь красотой князя, снова повторила: «Коли краса от Бога, как отнимешь?»
Обмакнула гусиное перо в хрустальную чернильницу, записала:
«Любя тебя безмерно и веселясь твоей ко мне любовью, милой и безценной мой друг собственной, галубчик, Ангьел, теперь принялась за дело. Грусьно до безконечности что ты не домогаешь... Милая душа, верь, что я тебя люблю до безконечности.
Пожалуй, дай мне знать, досадил ли тебя Александр Дмитрия и сердися ли на него и за что именно? Не сердись, душа моя милая, — всяк свою слабость имеет. Если вы хотите говорить со мной, вы можете притти. А коли нет, и так вашу сердешную просьбу подпишу, и будет камер-юнгфера моя Марья Саввишна Багучева к Катерине Дашковой, как вы просили, назначена.
Мой дорогой друг, я кончила обедать и дверь с маленькой лестницы открыта...»
Увлечения государыни были страстными, но и преходящими. Любовь же к «батинке», Светлейшему Князю Григорию Потемкину была стойкой, многолетней супружеской любовью и нежностью. Появлялся у государыни новый любовник, появлялись у князя Потемкина новые имения, перстни с брильянтами, ордена. Не задабривала своего первого подданного императрица, не платила за смирение. Просто дарила подарки, чтобы сгладить свою неловкость, свою ненасытность в любви. И какой бы страстный и старательный ни попадался ей любовник, и ее сердце, и дверь с маленькой лестницы, ведшая в ее спальню с тайного хода, всегда были открыты для Светлейшего Князя.
Она была ревнива. И, если заставала своего нового любовника с иной пассией, бывала скора на расправу и безжалостна. И тут же появлялся новый фаворит. В такие переходные периоды государыня была особенно расположена к Потемкину и не только позволяла ему заводить своих фавориток, но и, удовлетворяя его просьбы, награждала их, давала престижные назначения.
11 октября 1779 года произошло событие, никак серьезно не отразившееся на делах огромной Российской империи, но, как ни странно, оказавшее определенное влияние на развитие сюжета нашего романа: фаворит Екатерины II И.Н.Римский-Корсаков получил отставку. В четыре утра он ушел из спальни государыни, а в шесть утра, когда Екатерина (ей не спалось, мучила изжога после плотного ужина), пройдясь по анфиладе царских покоев, выпив ставшего теплым изюмного квасу из тяжелого хрустального графина и тяжело рыгнув, устало прошаркала в спальню юного Корсакова, надеясь разбудить его и повторить недавние его изощренные ласки, после них крепко заснуть, застала в его постели свою камер-юнгферу Анну Степановну Воронихину, бесстыдно демонстрировавшую на желтом шелковом одеяле свои голые груди и ноги.