Но и это не останавливало учёного.
В конце концов, завладев модулем, он перестал даже ездить домой и почти не покидал лабораторию. Время сжималось вокруг него, как петля, и он лихорадочно работал, пытаясь вырваться из неё прежде, чем она затянется окончательно.
Возвращаемся в шатёр Малкиона…
— А ваша сестра? Рависса? — спросил Дарваз.
Исихос, жадно глотавший каждое слово, почувствовал, как затекли колени, но боялся пошевелиться, чтобы случайно не выдать своего присутствия.
Он видел, что молодой учёный только покачал головой.
— Позвольте мне? — внезапно раздалось из динамиков.
Заговорила Голова. Вернее, пустой сосуд.
Мальчик видел, как все внутри шатра встрепенулись. Его дед, Малкион, и вовсе отступил на шаг. Интересно, жалел ли он, что связался с чужаками?
Тем временем Голова продолжала говорить.
— Наш маленький секрет разгадан, что уж теперь делать, — в голосе слышалась ирония, а затем и вовсе раздался смешок. — Да, голова — просто мёртвое мясо. Случайный кусок мертвечины, который он подсунул сам себе.
Надо понимать, под «он» подразумевался Амбротов.
— Могу лишь предположить, что наш учёный вознамерился хоть каким-либо образом продлить жизнь своей сестре, а поэтому долгое время был занят поисками загадочного аналекта — некоего вместилища сознания, чтобы хотя бы в общих чертах сохранить туда личность Рависсы до того, как станет слишком поздно.
Все взгляды по-прежнему были устремлены на мёртвую голову на полу у их ног. Наверняка по привычке, ведь голос аналекта, льющийся из динамиков, по-прежнему ассоциировался именно с этим лицом.
— Думаю, молодой человек и сам не понял, что активировал модуль. Или напрочь забыл об этом — как сомнамбула, выполняющий одни и те же действия в бессознательном состоянии, а потом не помнящий ничего из того, что делал накануне.
Дарваз с Малкионом кивнули, будто с самого начала подозревали что-то подобное.
Исихос понял — он никогда не встречал живого лунатика, того, кто ходил бы во сне, но, наслушавшись рассказов о подобном, замирал от ужаса при одной мысли, что проснётся однажды в одном нижнем белье где-нибудь на задворках резервации.
Впрочем, сейчас все ночные страхи отошли на второй план. Настолько, что Исихос не заметил, как вокруг сумерки сгустились, а в воздухе волнами стал разливаться холодок. И если уж к холоду и ночным вылазкам (всё с тем же злосчастным ведром из дома, к ручью и обратно!) он привык, то звуки, раздававшиеся сейчас за его спиной, были чем-то новеньким. Словно несколько голосов переговаривались между собой шёпотом и при этом очень быстро. Однако стоило Исихосу отвлечься от глазка и повернуться, «голоса» тут же исчезли.
Минуту он прислушивался — ничего.
Затем просто пожал плечами — наверняка показалось. В последние часы столько всего произошло, что для того, чтобы только осмыслить всё это, понадобятся дни или даже недели.
Он вновь подумал о некролюдах, и его пробрал озноб. Смерть Нирхи сделала само это явление не страшилкой, которой он считал его раньше, а чем-то личным, чем-то, что трогало и беспокоило до глубины души. Теперь Исихос не бежал в ужасе от уродств болезни, как делал это, будучи ребёнком, а сопереживал всем тем несчастным, кого эта болезнь затронула. Что-то изменилось в нём со смертью Нирхи. Что-то сломалось и никак не могло вернуться в норму. Как будто он и сам состоял из шестерёнок и подшипников, один из которых пришёл в негодность. А может, именно так и выглядело взросление?
Однако сейчас, невзирая на то, что его отношение к некролюдам и ангелам, которых постигла болезнь, изменилось — от детского ужаса и неприязни к пониманию, сочувствию и даже желанию помочь (это была одна из причин, по которой он твёрдо вознамерился стать врачевателем) — даже невзирая на всё это, на какой-то короткий промежуток времени страх вернулся.
Это был тот ужас, который способен не просто потрясти или вогнать в ступор; этот ужас имел свойство сам себя создавать, развивать. Он повернул голову, вглядываясь в сумрак, но не обнаружил там прежних теней — лишь смутные, размытые пятна драных шатров, беспорядочно теснившихся вдоль протоптанных в грязи дорожек. Удивительно, но в ночи резервация выглядела ещё более убогой и покинутой, чем днём. Будто день сдирал с неё лишь верхний слой грязи, а ночь обнажала самую суть запустения.
Исихос поёжился. Даже воздух казался гуще, плотнее — точно тьма обретала плоть, ложилась на плечи невидимым грузом. Мальчик инстинктивно сжался, стараясь занять как можно меньше места в этом царстве теней, словно каждая лишняя пядь пространства могла привлечь внимание дремлющего внутри мрака зверя.