Несколько мгновений он переводил дыхание, отрешившись от всего вокруг, но затем голоса в шатре вновь заставили его вернуться к реальности.
Амбротов действительно не знал, каким образом он использовал модуль. Ощущение было такое, будто мысль поместить его в банку с экспонатом принадлежала не ему, а кому-то другому, кто действовал его руками. В последнее время из его жизни целыми кусками выпадали дни. Поначалу речь шла о минутах или даже часах. Молодой учёный внезапно приходил в себя у умывальника, и в руке его при этом оказывался продолговатый сосуд с водой — не горячей и не холодной, а идеальной, точно кем-то тщательно выверенной температуры. Хоть убей, Амбротов не мог вспомнить не только как подходил к умывальнику и крутил вентили, но и того, что всему этому предшествовало.
Однажды из его памяти выпал целый день. Тогда Голова сообщила ему, что Амбротов просто свалился без памяти на диване в одной из задних комнат лаборатории.
Ох, если бы он знал!
Всё, что он сделал, превратив безжизненный, по сути, экспонат в «говорящего коллегу», начисто вылетело из его памяти. Единственное, что он помнил до сих пор, — это то, что его сестра тяжело больна и буквально на грани смерти, что у них с «коллегой» есть некое совместное исследование, смысла и конечной цели которого он озвучить не мог, а ещё — что ему во что бы то ни стало нужно разгадать тайну аналекта. Ведь аналекты — это технология, граничащая с волшебством. С волшебством, способным ухватить ускользающую нить человеческого сознания и не дать ей оборваться. Не оживить мёртвую плоть, как это делали костоправы, пересобирая кости и ткани, а сохранить, законсервировать сам разум. Это могло бы помочь продержать Рависсу в живых столько, сколько будет нужно.
Тем временем сознание, до сих пор находившееся внутри модуля, всё больше постигало наш мир. Словно выпущенный из бутылки джинн, которым аналект, по сути, и являлся.
— Теперь всё становится на свои места, верно? — провозгласил пустой сосуд. «Головой» теперь его было сложно назвать.
В это время Малкион отыскал где-то чистую тряпицу, подошёл к голове, которая так и лежала у их ног, и завернул её в ткань. Прижав ношу к груди, он осторожно перенёс её на медицинский стол.
Исихос, который наблюдал за всем этим, удивлён не был: все то время, что он наблюдал за работой деда, престарелый врачеватель демонстрировал необыкновенное уважение не только к пациентам и их недугам, но и к тому, что можно было назвать останками — всем этим отсечённым и удалённым частям плоти, извлечённым из опухолей шестерням и прочему. Видимым подтверждением тому был своеобразный «музей», устроенный Малкионом в шатре, и не только. Мальчик уважал за это своего деда, однако ему совсем не хотелось бы, чтобы голова заняла место на одной из полок — где-нибудь между пригоршней шестерней и мотком ржавой проволоки.
Исихос усилием воли отбросил странноватый и ужасный образ и вновь вернулся к своему глазку. Похоже, происходящее были развязкой какой-то очень старой драмы.
Он так и не смог до конца уловить всей сути, но из того, что ему довелось понять и сложить воедино, вытекало следующее.
Эти трое (Голову он мысленно причислял к компании), познакомились не так давно. Амбротов — молодой учёный, видимо действительно страдал от провалов в памяти, вызванных бессонницей. Его можно было понять — сестра учёного болела, и кажется, находилась на пороге смерти. Чтобы спасти хотя бы её образ, Амбротов начал поиски «аналекта» — некоего устройства, способного сохранять человеческую личность. В период одного из своих «забвений» этот, без сомнения, талантливый учёный сконструировал нечто, что называл про себя «Головой» — отделённую от тела человеческую голову в медицинской банке. К этой банке он приделал переговорное устройство, но самое важное — каким-то образом он сконструировал также устройство, которое «считало» аналект, попутно вернув к жизни хранившуюся на модуле личность.
Кто на самом деле это был, пока оставалось загадкой. Когда Амбротов вновь пришёл в себя, он ничего не помнил, а Голова в банке — Аналект — убедила его в том, что они давние коллеги. Это подействовало на Амбротова, ведь его сознание то погружалось в сумерки, то выплывало из них, но и в минуты «пробуждения» мозг учёного был занят лишь исследованиями.