— Здесь? — Спросил Дарваз, — Ты уверен?
Мальчик кинул.
За все это время ангел не говорил ни слова, и бывший философ был уверен, что мальчик либо немой, либо слабоумный. Кому ещё могли поручить носить туда-сюда ведра с помоями?
И всё же, заглянув в лицо мальчика, Дарваз убедился в обратном: на него смотрели чрезвычайно умные и живые глаза.
— Ты немой? — спросил он.
Мальчик мотнул головой, потом, опомнившись, сказал:
— Нет. Э… нет, господин.
Дарваз наконец-то положил голову на землю и махнул рукой.
— Да брось. Какой я господин. Давай-ка лучше копать.
Они копали по очереди. Две ямы — одну для Головы, другую — для того, что осталось от Нирхи.
Ямы были хоть и глубокими, но копать пришлось долго, поскольку земля была влажной, тяжёлой и как будто спрессованной.
После того, как Исихос рассказал Дарвазу о том, что случилось с Нирхой, философ стал ещё более задумчивым.
— Почему просто не уйти отсюда, — спросил он, и тут же сам осознал нелепость своего предложения.
Разве он сам не видел в городе на каждом шагу надписи «бей крылатых». Нет, молодому ангелу безопаснее было оставаться в пределах резервации.
К тому же оставались ещё биомеханики. Кто как не костоправы, начинил ангела взрывчаткой…
Вторая яма была готова тогда, когда ночь уже полностью вступила в свои права. В почти полной темноте они положили замотанную в тряпку голову в землю.
— Кем он был? — Спросил мальчик, — Коллега вашего друга?
Дарваз пожал плечами.
— Я все слышал. Про что, что ваш спутник себе все придумал. Сам соорудил банку с якобы живой головой. А на самом деле это бы чей-то разум, заключённый в капсулу времени.
Нет, подумал Дарваз, я ошибся. Парень не слабоумный. На самом деле он гораздо умнее всех, кого он встречал в последнее время.
— Его сестра… она действительно умерла?
— Похоже на то, ответил Дарваз, — помоги-ка мне с этим.
Вместе они взяли остатки Нирхи и положили во вторую яму. Кажется, в руках у них побывала всего лишь груда тряпок, в которую был завернут десяток железок.
Опуская свёрток в яму, Дарваз задумчиво хмыкнул.
— Долго объяснять, — сказал мальчик, бросая первую лопату земли поверх того, что было когда-то ангельской женщиной, Нирхой.
Страшно подумать, но все, что от неё осталось — это не совсем она. Или даже совсем не она. Это её одежда и тот металл, который образовывался в опухолях на протяжении всей болезни.
Получается, они хоронили не саму Нирху, а то, что её убило?
— Нет уж, избавь меня от каких-либо объяснений, — сказал Дарваз.
Он взял лопату у мальчика и стал закапывать яму с головой…
— А почему вас называют Затычкой?
— Так хотели звать Заточкой, да вышла ошибка.
Мальчик только хмыкнул в ответ.
— Знаешь такое выражение: затычка от каждой бочки?
— Да, а что?
— Так вот, это про меня.
Они продолжили закапывать две импровизированные могилы, а в конце Исихос отметил оба образовавшихся холмика прутиками.
— И это всё? — спросил Дарваз, — Никакой религии?
Ангел покачал головой, хотя и знал, что в ночном мраке его собеседник не заметит движения. Впрочем, он был уверен в том, что Дарваз правильно распознает молчание.
— Что ж, пора возвращаться, — сказал философ.
И оба они побрели к палатке Малкиона.
Люциус Стробель стоял и смотрел на всполохи фиолетового сияния, которые расходились во все стороны от Курсора. Люди разбегались прочь как от стихийного бедствия: кажется, в цитадели костоправов что-то происходило. Кто-то спасался бегством на своих двоих, кто-то решил воспользоваться транспортом.
Один из самоходов внезапно прекратил скрести многочленными щетинками и остановился в метре от Стробеля.
Дверь распахнулась и наружу показалось раскрасневшееся лицо Конциглера Фриска.
— Стробель! Что вы себе думаете! Стоите здесь как ни в чем не бывало! Запрыгивайте скорее!
Если бы Люциуса это хоть сколько-нибудь интересовало, он подумал бы о том, как быстро Конциглинер Фриск преобразился из степенного, важного управленца в паникующего и испуганного обывателя. Однако он об этом не думал. Он просто стоял лицом к Курсору и смотрел, ощущая непривычную лёгкость в руке, в которой должен находиться саквояж.
— Стробель. Едем! Черт знает, что там происходит! — прокричал Фриск в очередной раз, а затем, когда ответа вновь не последовало, бросил. — Как знаете!