Люциус поставил свой саквояж на грязный стол у стены. Откинул застёжки и раздвинул створки в обрамлении давно позеленевшей меди. Когда-то она наверняка сверкала, и в распахнутом виде саквояж напоминал рот рыбы, тянущейся к поверхности воды за хлебными крошками.
Для кого-то саквояж Люциуса был обычной медицинской сумкой. Но для самого Стробеля это был целый мир со своими законами и опасностями. Он мог бы с закрытыми глазами перечислить все пузырьки с их содержимым; мог бы по одному прикосновению определить размер иглы или назвать каждый из двадцати трех ножей — больших и малых — пригодных как для рубки хрящей и позвонков, так и для того, чтобы делать мельчайшие операции. Возможно, другой на его месте гордился бы этими знаниями. Но не Люциус. Кому как ни ему было известно, что настоящее мастерство — не в том, чтобы знать, как называется тот или иной нож, а в умении использовать инструмент по назначению.
Запустив руку в саквояж, Стробель выбрал пузырёк с пузырящейся жидкостью. Затем оттуда же извлёк шприц. Он по-прежнему ощущал, как экипаж наблюдает за ним. Последнее его нисколько не смущало. Однако обернувшись, он обнаружил позади не только самоход.
Позади Стробеля стоял крохотный старичок, который почему-то показался ему смутно знакомым. Наверняка это был здешний хозяин. В голове Люциуса промелькнули вопросы: зачем он явился? Как не допустить истерики? И последний: как выпроводить его прочь? Однако для ответов не нашлось времени: старик с неожиданной прытью воздел в воздух руку с чем-то продолговатым и обрушил предмет Стробелю на голову.
Глава 7. Голова в банке
Дарваз проснулся с ужасной головной болью.
Разве он вчера пил? Разве у него есть деньги на то, чтобы купить алкоголь?
Скорее всего кто-то просто огрел его по голове и оставил валяться в грязи на мостовой.
Но такой вариант тоже не подходил, поскольку Затычка ощущал боль не в какой-то конкретной точке, а сразу во всей голове. Да что там голова — боль растекалась ниже и постепенно охватывала все его тело.
Кроме этого, Дарваз ощущал ещё кое-что: чьё-то зловонное дыхание на своём лице, а ещё мягкую влажную тряпку, которой кто-то охаживал его горящие щеки. Все это сопровождалось чавкающими звуками и непрекращающимся кряхтением.
Наконец он рискнул разлепить один глаз… И почти сразу был ослеплён. Ему в лицо ударил яркий солнечный свет. Однако в этот краткий миг Дарваз успел рассмотреть огромное волосатое нечто прямо перед собой. Это и был источник зловония, чавкающих звуков и, что самое противное, — липкой влаги на его лице.
Бродячий пёс слизывал остатки ангельской крови у него со щеки и со лба.
— А ну пошёл прочь!
Философ с отвращением оттолкнул пса, который тут же поспешил убраться подальше. Видимо, глупая псина считала его мёртвым и рассчитывала на поживу.
В этот момент Дарваз осознал, что пёс, судя по всему, появился здесь довольно давно. Об этом свидетельствовало обилие слюны на его одежде и руках. Вытереть покрытые липкой жижей ладони об одежду (не менее липкую), было невозможно.
Затычка попытался встать.
Не было нужды в зеркале, чтобы оценить масштаб трагедии: его и без того ветхая одежда насквозь пропиталась кровью. Вдобавок к ней прилипли перья ангела — вернее, их клочки. Сила взрыва была такой, что бедного крылатого буквально разметало в стороны. Все, что некогда было говорящим, думающим существом, в один миг превратилось в облако кровавого пара, в центре которого кружился вихрь из перьев.
Пытаясь встать, Дарваз перевернулся на бок и сплюнул собравшуюся во рту горькую слюну. Она тоже была красной. Под языком и в горле застряли комки перьев.
Вот же мерзость!
Перед ним был грязный переулок, заканчивающийся тупиком. Он не помнил, как попал сюда. Все, абсолютно все, что произошло после того, как ангел заговорил чужим голосом, стёрлось у него из памяти.
Но раз он оказался здесь… Значит, по всей видимость, пришёл на своих двоих.