Затычка пробурчал что-то малопонятное.
— Что вы говорите? — Человек с хирургическими ножницами наклонился к Дарвазу. От незнакомца пахло чем-то приятным — каким-то парфюмом, и одновременно от его одежды исходил странный, ни на что не похожий запах. Химии, растворителя…
Все ещё думая о формалине и о его свойстве сохранять мёртвые ткани, Дарваз спросил:
— Эта голова может видеть?
— Как это?
— Вы сказали «мы с коллегой не смогли распознать». Это значит, что та голова в банке не только разговаривает, но и видит?
Раздался хриплый кашель, который лишь с большой натяжкой можно было назвать деликатным. Похоже, голова в банке не собиралась терпеть, когда о ней говорили в третье лице.
— Вообще-то, — донеслось из динамика, — Можно обращаться ко мне напрямую.
Затычка только помотал головой, садясь на кушетке. Он уже начал догадываться, где оказался и кто эти люди.
Неизвестно на что рассчитывали костоправы, послав ангела на смерть. Взрыв был не настолько мощным, чтобы серьёзно ему навредить.
Стоп. Ведь он приходил в себя на улице.
Затычка вспомнил смердящего пса и надписи на стенах… Видимо после этого он опять отключился.
— Мне надо идти, — сказал Дарваз, ставя ноги на пол.
Однако, он переоценил свои силы, поскольку внезапно нахлынувшее головокружение заставило его покачнуться и в буквальном смысле снова уложило на кровать.
Что со мной, пытался сказать он, но вместо слов рот наполнился вязкой слюной, которая потекла по щеке, заливая подушку.
Человек в докторском халате нахмурился.
Голова что-то сказала.
А затем наступила чернота.
Глава 8. Ад тебя помнит
И вновь ему снились нездешние огни, дым костров и непроглядная, глинистая тьма, в которой было легко затеряться. В каждом предыдущем сне он слышал крики о помощи, стоны и голоса, взывавшие к нему из глубоких колодцев, однако теперь вокруг царила тишина.
Понемногу его глаза привыкли к темноте, и он смог разглядеть впереди некие фигуры. Они дрожали, то сливаясь друг с другом, то вновь разъединяясь, их движения напоминали ленивый перекат волн. И, как у волн, у них не было формы.
Цепенея, Дарваз вглядывался в это новое нечто, гадая, как скоро тёмный прибой достигнет его самого. Вместе с тем он чувствовал, как наружу из грудной клетки рвутся слова. Как будто с однажды втянутым ядовитым воздухом в его груди поселился другой человек. Незнакомец, который теперь подчинил его волю и разговаривал его губами.
— Сны нам не принадлежат, — произнёс он медленно холодеющими устами, — Можем ли вы сказать, что являемся хозяевами в своих собственных сновидениях?..
Дарваз проснулся, вскинувшись от мучившего его кошмара.
Мир вокруг был погружен в полумрак.
Поначалу он подумал, что не проснулся на самом деле, а всего лишь шагнул из одного сна в другой. Мысль была дикой, фантастической, но не настолько, как могло показаться. В конце концов разве он только что не чувствовал, как его губами говорил кто-то другой?
Сны об огне и дыме беспокоили Дарваза и раньше, то сегодняшнее видение было иным. Новым, и куда более жутким.
Почему-то ему вспомнился эпизод из детства, когда родители взяли его на первую (и последнюю) в жизни театральную постановку. Поначалу наблюдать за игрой актёров было интересно и даже весело, однако затем, в середине первого акта, пьеса неожиданно превратилась в игру со зрителями.
Ах, как это необычно — втянуть в свою игру обывателей из зала!
Многим это понравилось. Но не Дарвазу. Он вжался в кресло, стараясь стать как можно более незаметным, и с ужасом смотрел, как актёры обходят ряды зрительного зала, выдёргивая то одного, то другого зрителя. Их поспешно переодевали, нахлобучивали на голову парик и вручали листок с репликами. От одной мысли, что ему придётся выступать, у Дарваза подступала к горлу тошнота. Наверное, так чувствует себя приговорённый к смерти. Между тем актёры, шедшие между рядов в поисках жертвы, продвигались все ближе. Дарваз уже представлял себе, как его выдёргивают с места и заставляют произносить глупости…
Наверное, он был слишком увлечён собственными страхами, поскольку не сразу понял, что слышит крики. А может, и не было никаких криков, и все произошло настолько неожиданно, что кричать ни у кого из присутствующих просто не было возможности… Когда Дарваз открыл глаза (а он крепко зажмурился, ожидая неминуемого), театр пылал.