Люциус тогда не плакал. Он просто смотрел, как Страж дёргается, как в последний раз ускоряется пульс помпы. К счастью, ликвидаторы сделали все быстро. В тот день никто не пришёл к Стражу. В приюте сами собой отменились все драки, все споры и испытания. Как ни удивительно, всего этого стало меньше и в последующие годы.
Все воспитанники приюта работали в утилизационных доках. Там не говорили «убивать» — говорили «освобождать ресурс». Именно там Стробель понял, что ликвидаторы не были палачами в привычном смысле. Они называли себя санитарами, врачами последней инстанции.
— Мы не убиваем, — сказал ему однажды старший подмастерье, высокий человек с протезом нижней челюсти. — Мы закрываем дверь, за которой уже никого нет.
Люциус просто кивнул.
Он мечтал не о том, чтобы стать ликвидатором. В день посвящения ему выдали инструменты: шприц с раствором, костяной скальпель, маску с фильтрами. Он смотрел на своё отражение в полированном металле и не узнавал себя. Мальчик из приюта исчез. И в этот момент Стробель понял: его путь будет грязным, тяжёлым и, возможно, непростительным. Но если уж миру нужны ликвидаторы, то пусть хотя бы один из них помнит, что под кожей и хрящами иногда прячется не просто механизм, а чья-то жизнь.
Стробель не случайно вспомнил Стража. Боковым зрением он видел «ту единственную», о которой говорил старик. Его ласточку.
Биомеханизмы тоже подвержены старению. Не так быстро, как люди, но все же. Ликвидатор был свидетелем того, как самоходы постепенно дряхлеют, но при этом не умирают. Даже в самых ветхих из них искра жизни теплится многие годы.
Возможно, размышлял Люциус, творения костоправов просто не способны умереть.
Когда именно создатели поняли, что сотворённые ими устройства переживут их самих?
Не потому ли понадобились ликвидаторы?
Однако все это не объясняло, почему старик так отчаянно цеплялся за жизнь самохода.
И Стробель прямо спросил его об этом.
Старик так и застыл с воздетыми над головой клещами. Как удивительно они сверкали в свете единственной лампы! Стробель не знал, сколько длилась эта молчаливая сцена. Каждое мгновение он ожидал, что клещи обрушатся ему на голову, раздробят череп, развалят надвое лицо, чтобы — что? Чтобы остальное тело отправилось потом в чаны переработки? Стало материалом для самохода, позволив тому протянуть ещё немного?
Стробель хотел выкрикнуть: сколько? Сколько до меня стали питательным супом для твоего чудовища?
Неожиданно глаза старика вылезли из орбит. Рот широко распахнулся в тщетной попытке втянуть немного воздуха. Он так и застыл на несколько мгновений: как будто время остановилось.
А затем старик тяжело осел. Инструмент выпал из ослабевших пальцев и загрохотал по полу. Стробель смотрел, как глаза старика закатываются и все его тело начинает бить мелкая дрожь. Из открытого рта выплеснулась струйка крови.
Стробель не мог ничем помочь, ведь старик сам лишил его этой возможности.
Агония длилась недолго. Стробель видел и более отвратительные смерти, но эта почему-то показалась ему самой мерзкой из всех.
Старик содрогнулся в последний раз и затих.
Некоторое время Стробель просто сидел, раздумывая: позвать на помощь или нет. Старик умер, и в этом не было его вины, однако оставалось неясным, как к этому отнесутся здешние охранники. В конце концов, что им стоило убить Стробеля, а все свалить на старика (который уже был мёртв к тому моменту, но кто станет докапываться).
Осторожность взяла верх, и он решил попытаться освободиться самостоятельно. Одно преимущество у него все-таки было: кресло каталось по полу мастерской. Понемногу перебирая ногами, он мог «уехать» куда угодно.
И Стробель, аккуратно миновав распростёртое на полу бездыханное тело, направился прямиком к верстаку.
Пилить пришлось долго. Не потому, что инструмент был никудышним, а потому, что поза, в которой пришлось это делать, требовала изрядных акробатических навыков. Верёвка была намотана в несколько слоёв, и чтобы преодолеть хотя бы один из них, нужно было сосредоточенно пилить. При этом делать это приходилось, изогнувшись в три погибели, пока руки и прочие части тела постепенно теряли чувствительность. Уже на двадцатой минуте Стробель осознал, что вот-вот готов провалиться в забытьё.