Пластилиновым нечто.
Да, именно так. Куском пластилина, который волей своих создателей-костоправов обрёл чужую форму, украл чужую внешность и сейчас безуспешно притворялся человеком по имени Энлиль Бах.
— Он выглядит счастливее вас, не находите? — раздался позади вкрадчивый голос.
Бах стремительно обернулся. Он готов был поклясться, что мгновение назад сзади никого не было.
За столом на втором стуле (которого тоже раньше не было), сидел тот же самый каптор, которого секунду назад Бах видел по ту сторону стекла. Он повернул голову, как будто ожидал, что в соседней комнате капора не окажется, но он все ещё был там и смотрел в сторону самого Баха.
Баху показалось, что реальность дала трещину. Он переводил взгляд с одной фигуры на другую: человек за стеклом — неподвижный, властный, положивший ладонь на плечо двойника; и человек здесь, в зеркальном кубе, — расслабленный, презрительно ухмыляющийся.
— Как это возможно?.. — выдохнул Бах, пятясь к стене.
Каптор положил руку на столешницу. Под кожей ладони вновь началось тошнотворное движение: костяные сочленения хлыста перестраивались, глухо пощёлкивая, словно чётки в руках монаха.
— Вы зря отказываете им в праве на чувства, — каптор кивнул на двойников за в соседней комнате. — Материя, из которой создан гомункул, обладает поразительной памятью. Она впитала ваш пот, ваши гормоны, остатки вашего страха. Он чувствует ту же пустоту в груди, что и вы. Но в отличие от вас, он понимает, что пустоту нужно заполнить…
Каптор наклонился вперёд.
— Мы могли бы пытать вас. Однако я считаю это старомодным и малоэффективным. Организм в стрессе лжёт, чтобы выжить. Но ваш двойник… он хочет быть вами. Он жаждет стать «настоящим». Посему…
За стеклом копия Баха медленно повернула голову и посмотрела на настоящего Энлиля. В этом взгляде не было враждебности — только голод. Бах почувствовал, как у него подкашиваются ноги: двойник за стеклом начал беззвучно шевелить губами, в точности повторяя слова каптора, сидящего рядом с Бахом.
— Это лишь эхо, — сказал Бах. — Всего лишь эхо в мясном футляре.
Каптор вопросительно поднял брови.
— Что?… — начал он, но не успел закончить.
Бах бросился на него.
Реакция каптора была молниеносной. Одним движением он отпрыгнул в сторону. Хлыст уже торчал у него из ладони. Отросток вытянулся на длину локтя и теперь извивался в воздухе, подрагивая от нетерпения.
Бах не представлял, как нечто подобное может быть живым. Не просто вещью из костей и хрящей, а одушевлённым, обладающим собственным сознанием предметом. Тотемом, который чтут, которому поклоняются и… приносят кровавые жертвы. Казалось, сама эта идея была абсурдной, дикой, противоестественной.
Бах почувствовал, как по спине пробежал холодный ток — не от страха, а от осознания чужеродности этой связи.
Каптор двигался скупо, почти лениво, но его «отросток» жил собственной, яростной жизнью. Хлыст метнулся змеёй, обвивая ножку стула. Одним рывком каптор перевернул его, превращая мебель в щепки.
Так, решил Бах, демонстрация силы.
А быть может, разминка?
Все это время он отступал, пока не упёрся спиной в стену — ту самую, что граничила с соседней комнатой. Двое за стеклом — его двойник и двойник каптора, — просто смотрели, не сходя со своих мест.
Воздух рядом рассёк свист. Кончик хлыста едва не задел плечо Энлиля. Противник придвинулся ещё немного, и Бах понял, что следующий удар может оказаться для него последним. Поэтому, когда хлыст в очередной раз изогнулся, прицеливаясь и вот-вот должен был атаковать, Энлиль резко пригнулся и нырнул под стол. Перекатился, и внезапно оказался у каптора под ногами.
Подобно выброшенной пружине, он ударил врага ногой в колено, вкладывая в этот толчок весь накопленный за последние минуты ужас. Раздался сухой хруст.
Каптор закричал и покачнулся. Хлыст в его руке отреагировал мгновенно: почувствовав уязвимость хозяина, отросток взбесился. Вместо того чтобы атаковать Баха, он начал описывать лихорадочные, хаотичные круги.
Не теряя времени, Бах рванулся в сторону, прочь из этой зоны смерти. За стеклом в соседней комнате двойники замерли в жутковатом синхронном оцепенении, прижав ладони к прозрачной преграде. Их пустые и взгляды теперь были прикованы только к нему.