— Видите пульсирующие мешки под сводами? — Амбротов указал на потолок, где в сплетении проводов содрогались кожистые наросты. — Биологические глушилки. Поглощают любые радиочастоты. В этом месте мы для костоправов — просто две тени среди тысяч таких же.
Дарваз заметил в глубине одного из залов длинный ряд кресел. Там, под тусклым светом ламп, «хирурги» в заляпанных халатах вживляли клиентам подкожные порты и костяные наросты.
— Попасть сюда может далеко не каждый. Даже капторы здесь не появляются.
— Как же мы вошли так свободно?
Амбротов пожал плечами.
— Нам позволили.
Как раз в этот момент они прошли мимо лавки «лоскутника», который бережно перебирал в руках связку нервных окончаний. Тот проводил их долгим взглядом своих немигающих глаз.
Они углубились все дальше, в те секторы, где дренажные системы превращались в настоящие висячие сады биологического безумия. Здесь «чудеса» не вызывали восторга, лишь трепет перед тем фактом, насколько пластичной может быть жизнь.
Из облепленных слоями розовой плоти стен произрастали похожие на кораллы образования. Как объяснил Амбротов, это были «голосовые колонии» — искусственно выращенные связки, которые резонировали от движения воздуха. Они выводили бесконечную, тоскливую мелодию, на удивление гармоничную и музыкальную. Дарваз назвал их про себя «певчими опухолями».
Под сводами коллектора медленно дрейфовали прозрачные пузыри, напоминающие глубоководных медуз. Внутри их тел пульсировали колонии бактерий, дававшие ровный янтарный свет. Эти существа были привязаны тонкими нервными нитями к обрывкам старой проводки и наверняка снабжали электричеством не только здешние шлюзы.
Дарваз замер перед лавкой, где в рядах спиртовых колб хранились не органы, а длинные ленты, по виду органические.
— Это энграммы, — шепнул учёный, заметив интерес спутника. — Чужие сны, навыки игры на скрипке или умение вскрывать шифры. Их можно вживить под затылочную кость. Проблема в том, что вместе с навыком ты получаешь и чужое безумие.
Но самым невероятным был «оракул моста» — огромное существо, занимавшее собой целый пролёт осушённого канала. Это был конгломерат из сотен человеческих глаз и фрагментов коры головного мозга, заключённых в полупрозрачный хитиновый панцирь. Оракул служил местным сервером: к нему тянулись сотни тонких капиллярных трубок, через которые обитатели Изнанки «скачивали» информацию.
— Не смотрите ему в зрачки, — сказал учёный, ускоряя шаг.
Почему именно не стоило смотреть в зрачки этому «оракулу», Дарваз не стал уточнять.
В дальнем конце зала они увидели «ткачей кожи». Эти существа, когда-то бывшие людьми, теперь напоминали многоруких пауков. Своими тонкими костяными иглами они сшивали полотна из живой ткани, на которой самопроизвольно проступали татуировки в виде художественно выполненных текстов или карт.
И все же все здешние чудеса были предназначены не для того, чтобы напугать или продемонстрировать величие биомеханики. Большая часть их была выставлена на продажу как товар или как образец того, что можно достичь с помощью скальпеля.
Дарваз, который не переставая крутил головой из стороны в сторону, даже присвистнул от удивления. Он, конечно, знал о существовании этого места, но не представлял, что можно здесь увидеть.
Один торговый ряд сменялся другим, а грибки палаток росли по всему пространству коллектора насколько хватало взгляд. «Рынок Шёпотов» по сравнению с этим местом был сонным царством. Однако если его можно было условно назвать преддверием ада, то увиденное здесь Дарваз считал настоящей преисподней. Великие боги! А он-то считал эксперименты костоправов бесчеловечными.
Однако он не стал говорить ничего подобного вслух. Все, что ему оставалось — это покрепче ухватить банку и двигаться вслед за Амбротовым.
Тот как раз ускорил шаг. Было видно, что он нашёл нужное место.
— Идём, — кивнул учёный, не оборачиваясь, — Вон та палатка.
По виду палатка ничем не отличалась от всех других. В ней находился всего один торговец — лоскутник. Это был человек с морщинистым жёлтым лицом и узким разрезом глаз. Дарваз присмотрелся: никаких модификаций этот тип не имел. Как и большинство здешних продавцов. Очевидно, все они придерживались древнего правила торговцев дурманом: не употреблять собственный товар.